XXXII
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
«Это было недавно», — произнёс он своим музыкальным голосом, — «совсем недавно — не более четырёхсот лет тому назад». И затем последовали рассказы о жестокости и притеснениях, о терпеливом народе и страждущих людях, и о грядущем суде! «Ах, эти англичане! — сказал он. — Ещё совсем недавно они были дикарями, паразиты ползали по телу их дам, . . . и они умащали себя благовониями, чтобы скрыть отвратительный запах своих тел. . . . Просто ужасно! Даже теперь они едва выходят из варварства». «Чепуха», — сказал один из возмущённых слушателей, — «это было по меньшей мере пятьсот лет назад». «А разве я не сказал „совсем недавно"? Что значит несколько сотен лет, если смотреть на древность человеческой души?» Затем, совершенно переменив тон на рассудительный и мягкий: «Они вполне дики, — сказал он. — Ужасный холод, нужда и лишения их северного климата», — продолжал он всё быстрее и с большим жаром, — «сделали их дикими. Они думают лишь об убийстве. . . . Где их религия? Они произносят имя того Святого, они заявляют, что любят ближнего, они несут цивилизацию — христианством! — нет! Это их голод цивилизовал их, а не их Бог. Любовь к человеку на их устах, в их сердцах же — ничего, кроме зла и насилия. „Я люблю тебя, брат мой, я люблю тебя!" . . . и всё это время они перерезают ему горло! Руки их в крови». . . . Затем, продолжая всё медленнее, его прекрасный голос углублялся, пока не зазвучал подобно колоколу: «Но суд Божий падёт на них. „Мне отмщение и Аз воздам, говорит Господь", и уничтожение грядёт. Что такое ваши христиане? Не треть мира. Посмотрите на китайцев — миллионы их. Это месть Бога, которая обрушится на вас. Будет ещё одно нашествие гуннов», — прибавил он с лёгкой усмешкой, — «они сметут Европу, не оставят камня на камне. Мужчины, женщины, дети — все погибнут, и снова наступят тёмные века». Голос его был невыразимо печален и жалостен; затем внезапно и непринуждённо, сбросив маску провидца: «Мне — мне всё равно! Мир поднимется из этого лучшим, но оно грядёт. Месть Бога, она близка». «Скоро?» — спросили все разом.
«Не пройдёт и тысячи лет, как всё это свершится».
Они облегчённо вздохнули. Это не казалось неминуемым.
«И Бог воздаст», — продолжал он. — «Вы можете не видеть этого в религии, вы можете не видеть этого в политике, но вы непременно увидите это в истории, — и как было, так и будет. Если вы будете угнетать народ, вы понесёте наказание. Мы в Индии претерпеваем месть Бога. Взгляните на эти события. Они истощали бедный народ ради собственного богатства, не слышали голоса бедствия, ели с золотой и серебряной посуды, когда народ взывал о хлебе, — и магометане пришли на них, убивая и уничтожая: убивая и уничтожая, они захлестнули их. Индию покоряли снова и снова на протяжении многих лет, и последним, худшим из всех, пришёл англичанин. Взгляните на Индию: что оставил после себя индус? Чудесные храмы — повсюду. Что оставил после себя магометанин? Прекрасные дворцы. Что оставил после себя англичанин? Ничего, кроме куч битых бутылок из-под бренди! И Бог не пощадил мой народ, потому что сам он не знал пощады. Своей жестокостью они унижали простолюдинов, и когда им понадобилась их помощь, у простого народа не было сил, чтобы прийти им на выручку. Если человек не может поверить в Месть Бога, он, конечно же, не может отрицать Месть Истории. И она постигнет англичан; они держат ногу на нашей шее, они высосали последнюю каплю нашей крови для собственных удовольствий, они вывезли с собой миллионы нашего достояния, тогда как наш народ умирал голодной смертью деревнями и провинциями. И теперь китаец — это та месть, которая обрушится на них; если бы китайцы поднялись сегодня и смели англичан в море, — а они вполне заслужили это, — это было бы не более чем справедливостью».
Сказав своё слово, Свами замолчал. Вокруг него поднялся тонкоголосый щебет разговоров, которому он внимал, по-видимому не слыша. Временами он возводил взор к потолку и тихо повторял: «Шива! Шива!» — и маленькое общество, потрясённое и взволнованное током сильных чувств и мстительной страсти, казавшихся бурлящей лавой под безмолвной поверхностью этого странного существа, расходилось смущённое.
Он оставался там несколько дней [на самом деле лишь длинные выходные]. . . . На протяжении всего этого времени его беседы изобиловали живописными иллюстрациями и прекрасными легендами. . . .
Одну прекрасную историю он рассказал — о человеке, жена которого попрекала его невзгодами, бранила за чужие успехи и перечисляла все его неудачи. «Вот что сделал для тебя твой Бог, — говорила она ему, — после того, как ты столько лет служил Ему?» Тогда муж ответил: «Разве я торгую религией? Взгляни на гору. Что она делает для меня или что я сделал для неё? И всё же я люблю её, потому что создан так, что люблю прекрасное. Так и Бога я люблю». . . . Была ещё одна история, которую он поведал, — о царе, предложившем дар Риши. Риши отказался, но царь настаивал и попросил его прийти с ним. Когда они прибыли во дворец, он услышал, как царь молится, и царь просил у Бога богатства, власти, долголетия. Риши слушал с удивлением, пока наконец не подобрал свой коврик и не начал уходить. Тогда царь открыл глаза от молитвы и увидел его. «Зачем вы уходите?» — сказал он. «Вы ведь не просили своего дара». «Я», — сказал Риши, — «просить у нищего?»
Когда кто-то высказал ему, что христианство есть спасительная сила, он открыл свои большие тёмные глаза на собеседника и сказал: «Если христианство само по себе является спасительной силой, почему же оно не спасло эфиопов, абиссинцев?»
Часто на устах Свамиджи было выражение: «Они не посмеют сделать это с монахом». . . . Временами он даже выражал горячее желание, чтобы английское правительство схватило его и расстреляло. «Это был бы первый гвоздь в их гроб», — говорил он с лёгким блеском своих белых зубов, — «и моя смерть прокатится по стране подобно лесному пожару».
Его великой героиней была ужасная [?] Рани Индийского восстания, лично водившая свои войска в бой. Большинство старых участников восстания, говорил он, стали монахами, чтобы скрыться, — что вполне объясняло опасный характер мнений монахов. Был среди них один человек, потерявший четырёх сыновей и способный говорить о них спокойно, но стоило ему упомянуть Рани, как он начинал плакать, и слёзы текли по его лицу. «Эта женщина была богиней», — говорил он, — «дэви. Когда она была побеждена, она пала на свой меч и умерла как мужчина». Странно было слышать другую сторону Индийского восстания, когда в голову не приходило, что оно вообще имело другую сторону, и узнавать, что индус никогда не мог убить женщину. . . .
## Примечания
English
"It was the other day," he said, in his musical voice, "only just the other day -- not more than four hundred years ago." And then followed tales of cruelty and oppression, of a patient race and a suffering people, and of a judgment to come! "Ah, the English!" he said. "Only just a little while ago they were savages, the vermin crawled on the ladies' bodies, . . . and they scented themselves to disguise the abominable odour of their persons. . . . Most hor - r - ible! Even now they are barely emerging from barbarism." "Nonsense," said one of his scandalised hearers, "that was at least five hundred years ago." "And did I not say `a little while ago'? What are a few hundred years when you look at the antiquity of the human soul?" Then with a turn of tone, quite reasonable and gentle, "They are quite savage", he said. "The frightful cold, the want and privation of their northern climate", going on more quickly and warmly, "has made themwild . They only think to kill. . . . Where is their religion? They take the name of that Holy One, they claim to love their fellowmen, they civilise -- by Christianity!-- no! It is their hunger that has civilised them, not their God. The love of man is on their lips, in their hearts there is nothing but evil and every violence. `I love you my brother, I love you!' . . . and all the while they cut his throat! Their hands are red with blood." . . . Then, going on more slowly, his beautiful voice deepening till it sounded like a bell, "But the judgment of God will fall upon them. `Vengeance is mine; I will repay, saith the Lord', and destruction is coming. What are your Christians? Not one third of the world. Look at those Chinese, millions of them. They are the vengeance of God that will light upon you. There will be another invasion of the Huns", adding, with a little chuckle, "they will sweep over Europe, they will not leave one stone standing upon another. Men, women, children, all will go and the dark ages will come again." His voice was indescribably sad and pitiful; then suddenly and flippantly, dropping the seer, "Me -- i don't care! The world will rise up better from it, but it is coming. The vengeance of God, it is coming soon." "Soon?" they all asked.
"It will not be a thousand years before it is done."
They drew a breath of relief. It did not seem imminent.
"And God will have vengeance", he went on. "You may not see it in religion, you may not see it in politics, but you must see it in history, and as it has been; it will come to pass. If you grind down the people, you will suffer. We in India are suffering the vengeance of God. Look upon these things. They ground down those poor people for their own wealth, they heard not the voice of distress, they ate from gold and silver when the people cried for bread, and the Mohammedans came upon them slaughtering and killing: slaughtering and killing they overran them. India has been conquered again and again for years, and last and worst of all came the Englishman. You look about India, what has the Hindu left? Won - derful temples, everywhere. What has the Mohammedan left? Beautiful palaces. What has the Englishman left? Nothing but mounds of broken brandy bottles! And God has had no mercy upon my people because they had no mercy. By their cruelty they degraded the populace; and when they needed them, the common people had no strength to give for their aid. If man cannot believe in the Vengeance of God, he certainly cannot deny the Vengeance of History. And it will come upon the English; they have their heels on our necks, they have sucked the last drop of our blood for their own pleasures, they have carried away with them millions of our money, while our people have starved by villages and provinces. And now the Chinaman is the vengeance that will fall upon them; if the Chinese rose today and swept the English into the sea, as they well deserve, it would be no more than justice."
And then, having said his say, the Swami was silent. A babble of thin - voiced chatter rose about him, to which he listened, apparently unheeding. Occasionally he cast his eye up to the roof and repeated softly, "Shiva! Shiva!" and the little company, shaken and disturbed by the current of powerful feelings and vindictive passion which seemed to be flowing like molten lava beneath the silent surface of this strange being, broke up, perturbed.
He stayed days [actually it was only a long weekend]. . . . All through, his discourses abounded in picturesque illustrations and beautiful legends. . . .
One beautiful story he told was of a man whose wife reproached him with his troubles, reviled him because of the success of others, and recounted to him all his failures. "Is this what your God has done for you", she said to him, "after you have served Him so many years?" Then the man answered, "Am I a trader in religion? Look at the mountain. What does it do for me, or what have I done for it? And yet I love it be - cause I am so made that I love the beautiful. Thus I love God." . . . There was another story he told of a king who offered a gift to a Rishi. The Rishi refused, but the king insisted and begged that he would come with him. When they came to the palace, he heard the king praying, and the king begged for wealth, for power, for length of days from God. The Rishi listened, wondering, until at last he picked up his mat and started away. Then the king opened his eyes from his prayers and saw him. "Why are you going?" he said. "You have not asked for your gift." "I", said the Rishi, "ask from a beggar?"
When someone suggested to him that Christianity was a saving power, he opened his great dark eyes upon him and said, "If Christianity is a saving power in itself, why has it not saved the Ethiopians, the Abyssinians?"
Often on Swamiji's lips was the phrase, "They would not dare to do this to a monk." . . . At times he even expressed a great longing that the English government would take him and shoot him. "It would be the first nail in their coffin", he would say, with a little gleam of his white teeth. "and my death would run through the land like wild fire."
His great heroine was the dreadful [?] Ranee of the Indian mutiny, who led her troops in person. Most of the old mutineers, he said, had become monks in order to hide themselves, and this accounted very well for the dangerous quality of the monks' opinions. There was one man of them who had lost four sons and could speak of them with composure, but whenever he mentioned the Ranee, he would weep, with tears streaming down his face. "That woman was a goddess", he said, "a devi. When overcome, she fell on her sword and died like a man." It was strange to hear the other side of the Indian mutiny, when you would never believe that there was another side to it, and to be assured that a Hindu could not possibly kill a woman. . . .
## References
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».