Мудрецы Индии
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
МУДРЕЦЫ ИНДИИ
Говоря о мудрецах Индии, я мысленно обращаюсь к тем эпохам, о которых история не сохранила никаких записей и тайны которых предание тщетно пытается извлечь из мрака прошлого. Мудрецов Индии было едва ли не бесчисленное множество, ибо чем же занимался индусский народ на протяжении тысячелетий, как не порождением мудрецов? А потому я возьму жизнеописания немногих из самых блистательных, тех, кто творил эпохи, и представлю их перед вами, то есть представлю моё их изучение.
Прежде всего нам надлежит немного понять наши писания. В наших писаниях содержатся два идеала истины: один — то, что мы называем вечным, а другой — не столь авторитетный, но всё же обязательный при определённых обстоятельствах, временах и местах. Вечные отношения, касающиеся природы души, природы Бога и отношений между душами и Богом, воплощены в том, что мы называем Шрути, в Ведах. Следующий разряд истин — это то, что мы называем Смрити, как они воплощены в словах Ману, Яджнавалкьи и других составителей, а также в Пуранах, вплоть до Тантр. Этот второй разряд книг и учений подчинён Шрути, поскольку всякий раз, когда что-либо из них противоречит чему-либо в Шрути, должны возобладать Шрути. Таков закон. Мысль состоит в том, что остов судьбы и цели человека целиком очерчен в Ведах, тогда как разработка подробностей оставлена Смрити и Пуранам. Что до общих указаний, Шрути достаточно; для духовной жизни большего сказать нельзя, большего знать нельзя. Всё необходимое уже познано, все наставления, потребные для того, чтобы привести душу к совершенству, завершены в Шрути; опущены лишь подробности, и их-то Смрити время от времени и восполняли.
Другая особенность в том, что у этих Шрути много мудрецов в качестве записавших содержащиеся в них истины — в большинстве своём мужчин, но даже и некоторых женщин. Об их личностях, датах их рождения и тому подобном известно очень мало, но их лучшие мысли, их лучшие открытия, я бы сказал, сохранены там, воплощённые в священной литературе нашей страны, в Ведах. В Смрити же, напротив, личности выступают заметнее. Поразительные, исполинские, внушительные, движущие мир люди предстают перед нами как бы впервые, иной раз большего величия, нежели даже их учения.
Это та особенность, которую нам надлежит понять: наша религия проповедует Безличного Личного Бога. Она проповедует сколь угодно много безличных законов плюс сколь угодно много личностного начала, но самый исток нашей религии — в Шрути, в Ведах, которые совершенно безличны; личности же все приходят в Смрити и Пуранах — великие Аватары, Воплощения Бога, Пророки и тому подобное. И следует также заметить, что, кроме нашей религии, всякая иная религия в мире зиждется на жизни того или иного личного основателя или основателей. Христианство построено на жизни Иисуса Христа, магометанство — на Магомете, буддизм — на Будде, джайнизм — на Джинах и так далее. Отсюда естественно следует, что во всех этих религиях должно быть немало борьбы вокруг того, что они называют историческими свидетельствами об этих великих личностях. Если в какое-либо время исторические свидетельства о существовании этих лиц в древние времена становятся шаткими, всё здание религии рушится и разбивается вдребезги. Мы избежали этой участи, ибо наша религия основана не на личностях, а на принципах. То, что вы повинуетесь своей религии, объясняется не тем, что она пришла через авторитет мудреца, нет, даже не через авторитет Воплощения. Кришна не есть авторитет Вед, но Веды суть авторитет самого Кришны. Слава его в том, что он — величайший проповедник Вед, какой когда-либо существовал. То же и с другими Воплощениями; то же и со всеми нашими мудрецами. Наш первый принцип в том, что всё необходимое для совершенства человека и для достижения свободы заключено в Ведах. Вы не можете найти ничего нового. Вы не можете выйти за пределы совершенного единства, которое есть цель всякого знания; оно уже достигнуто там, и выйти за пределы единства невозможно. Религиозное знание стало полным, когда было открыто «Тат твам аси» («Ты есть То»), а это было в Ведах. Оставалось лишь водительство людей время от времени, сообразно различным временам и местам, сообразно различным обстоятельствам и условиям; людей надлежало вести по старому, древнему пути, и ради этого приходили эти великие учители, эти великие мудрецы. Ничто не подтверждает этого положения яснее, чем прославленное речение Шри Кришны в Гите: «Всякий раз, когда добродетель идёт на убыль и воцаряется безбожие, Я творю Себя ради защиты добрых; ради уничтожения всякого беззакония Я прихожу время от времени». Такова идея в Индии.
Что же из этого следует? То, что, с одной стороны, есть эти вечные принципы, которые стоят на собственном основании, не завися даже от рассуждений, и тем менее — от авторитета мудрецов, сколь бы велики они ни были, или Воплощений, сколь бы блистательны они ни оказались. Заметим, что коль скоро таково уникальное положение Индии, мы притязаем на то, что лишь Веданта может быть всеобщей религией, что она уже есть существующая всеобщая религия в мире, ибо она учит принципам, а не личностям. Никакая религия, построенная на личности, не может быть принята в качестве образца всеми расами человечества. В нашей же собственной стране мы находим, что было столь много великих характеров; даже в небольшом городе многие лица берутся за образец различными умами этого одного города. Как же возможно, чтобы одно лицо — Магомет, или Будда, или Христос — было взято за единственный образец для всего мира, более того, чтобы вся нравственность, этика, духовность и религия были истинны лишь по соизволению этого одного лица, и одного лишь этого лица? Так вот, ведантическая религия не требует никакого подобного личного авторитета. Её соизволение — вечная природа человека, её этика основана на вечной духовной солидарности человека, уже существующей, уже достигнутой, а не той, что ещё предстоит достичь. С другой стороны, с древнейших времён наши мудрецы сознавали тот факт, что огромному большинству человечества потребна личность. Им необходим Личный Бог в той или иной форме. Тот самый Будда, что выступал против существования Личного Бога, не успел умереть и пятидесяти лет назад, как его ученики сотворили из него Личного Бога. Личный Бог необходим, и в то же время мы знаем, что вместо тщетных измышлений Личного Бога — и лучше них, — каковые в девяноста девяти случаях из ста недостойны человеческого поклонения, мы имеем в этом мире живущих и ходящих среди нас живых Богов, время от времени. Они более достойны поклонения, нежели любой воображаемый Бог, любое создание нашего воображения, то есть любое представление о Боге, какое мы способны составить. Шри Кришна намного выше любого представления о Боге, какое можете иметь вы или я. Будда — намного более высокое представление, более живое и боготворимое, нежели идеал, какой вы или я можем помыслить в наших умах; и потому-то они и повелевают поклонением человечества вплоть до исключения всех воображаемых божеств.
Это наши мудрецы знали и потому оставили всему индийскому народу открытым поклонение таким великим Личностям, таким Воплощениям. Более того, величайшее из этих Воплощений идёт ещё дальше: «Где бы внешним человеком ни проявлялась необычайная духовная сила, знай, что Я там, что это от Меня исходит то проявление». Это оставляет индусу дверь открытой для поклонения Воплощениям всех стран мира. Индус может поклоняться любому мудрецу и любому святому из какой угодно страны, и нам, по сути, известно, что мы нередко ходим и поклоняемся в церквах христиан и весьма, весьма часто — в магометанских мечетях, и это хорошо. Отчего бы и нет? Наша религия, как я сказал, есть всеобщая религия. Она достаточно объемлюща, она достаточно широка, чтобы вместить все идеалы. Все идеалы религии, что уже существуют в мире, могут быть немедленно включены, и мы можем терпеливо ждать, чтобы все идеалы, коим предстоит явиться в будущем, были приняты тем же образом, объятые бесконечными объятиями религии Веданты.
Таково, более или менее, наше положение в отношении великих мудрецов, Воплощений Бога. Есть также и второстепенные характеры. Мы вновь и вновь находим в Ведах упомянутым слово «риши», и в настоящее время оно сделалось общеупотребительным. Риши — это великий авторитет. Нам надлежит понять эту идею. Определение таково, что риши есть мантра-драшта, провидец мысли. В чём доказательство религии? — об этом спрашивали в весьма древние времена. В чувствах нет доказательства — таково было утверждение. यतो वाचो निवर्तन्ते अप्राप्य मनसा सह — «Откуда слова отражаются вспять вместе с мыслью, не достигая цели». न तत्र चक्षुर्गच्छति न वाग्गच्छति नो मनः । — «Туда не достигает взор, ни речь, ни ум» — таково было утверждение на протяжении веков и веков. Внешняя природа не может дать нам никакого ответа касательно существования души, существования Бога, вечной жизни, цели человека и всего такого. Этот ум непрестанно изменяется, всегда пребывает в состоянии текучести; он конечен, он раздроблен на части. Как может природа поведать о Бесконечном, Неизменном, Нераздробленном, Неделимом, Вечном? Никогда она этого не сможет. И всякий раз, когда человечество силилось получить ответ от косной мёртвой материи, история показывает, сколь пагубны были последствия. Откуда же тогда приходит знание, о котором возвещают Веды? Оно приходит через то, чтобы стать риши. Это знание не в чувствах; но разве чувства — это всё начало и весь конец человеческого существа? Кто дерзнёт сказать, что чувства — это всё во всём в человеке? Даже в наших жизнях, в жизни каждого из нас здесь, наступают мгновения спокойствия — быть может, когда мы видим перед собою смерть того, кого любили, когда нас постигает некое потрясение или когда на нас нисходит крайнее блаженство. Есть и многие иные случаи, когда ум как бы становится спокоен, ощущает на миг свою подлинную природу; и нам открывается проблеск Бесконечного за пределами, куда не достигают слова и куда не доходит ум. Это случается в обыкновенной жизни, но это надлежит усилить, упражнять, довести до совершенства. Люди обнаружили в незапамятные века, что душа не связана и не ограничена чувствами, нет, даже сознанием. Нам надлежит понять, что это сознание есть лишь название одного звена в бесконечной цепи. Бытие не тождественно сознанию, но сознание есть лишь одна часть Бытия. За пределами сознания и лежит та область, где совершается дерзновенный поиск. Сознание связано чувствами. За них, за пределы чувств, человек должен выйти, дабы достигнуть истин духовного мира, и даже теперь есть люди, коим удаётся выйти за границы чувств. Их называют риши, ибо они встречаются лицом к лицу с духовными истинами.
Итак, доказательство Вед — точно такое же, как доказательство этого стола передо мною: пратьякша, прямое восприятие. Этот стол я вижу чувствами, и истины духовности мы также видим в сверхсознательном состоянии человеческой души. Это состояние риши не ограничено ни временем, ни местом, ни полом, ни расой. Ватсьяяна дерзновенно возвещает, что это состояние риши есть общее достояние потомков мудреца, арийца, неарийца и даже млеччхи. Таково мудрецовство Вед, и нам надлежит постоянно помнить этот идеал религии в Индии, который, как я желал бы, и иные народы мира также помнили бы и усвоили, дабы было меньше борьбы и меньше распрей. Религия не в книгах, не в теориях, не в догмах, не в речах, даже не в рассуждении. Она есть бытие и становление. Да, друзья мои, доколе каждый из вас не стал риши и не встретился лицом к лицу с духовными фактами, религиозная жизнь для вас ещё не началась. Доколе сверхсознательное не отверзлось для вас, религия есть лишь пустые речи, она не что иное, как подготовление. Вы говорите из вторых рук, из третьих рук, и здесь уместно то прекрасное речение Будды, когда у него вышел спор с некими брахманами. Они пришли, рассуждая о природе Брахмана, и великий мудрец спросил: «Видели ли вы Брахмана?» «Нет», — сказал брахман. «А отец ваш?» «Нет». «А дед ваш?» «Не думаю, чтобы даже он Его видел». «Друг мой, как же можете вы рассуждать о существе, которого ни отец ваш, ни дед никогда не видели, и пытаться превзойти друг друга?» Вот что делает весь мир. Скажем же на языке Веданты: «Этот Атман не достигается ни чрезмерными речами, нет, ни даже высочайшим разумом, нет, ни даже изучением самих Вед».
Обратимся ко всем народам мира на языке Вед: тщетны ваши распри и ваши ссоры; видели ли вы Бога, Которого желаете проповедовать? Если не видели, тщетна ваша проповедь; вы не знаете, что говорите; а если вы видели Бога, вы не станете ссориться, само лицо ваше воссияет. Древний мудрец Упанишад послал сына своего изучить Брахмана, и дитя вернулось, и отец спросил: «Чему ты научился?» Дитя ответило, что научилось столь многим наукам. Но отец сказал: «Это ничто, ступай назад». И сын вернулся назад, а когда воротился снова, отец задал тот же вопрос, и тот же ответ пришёл от дитяти. Ещё раз ему пришлось вернуться. И в следующий раз, когда он пришёл, всё лицо его сияло; и отец его встал и возвестил: «Да, сегодня, дитя моё, лицо твоё сияет, как у познавшего Брахмана». Когда вы познаете Бога, само лицо ваше изменится, голос ваш изменится, весь облик ваш изменится. Вы станете благословением для человечества; никто не сможет противостоять риши. Таково состояние риши, идеал нашей религии. Всё прочее — все эти речи, и рассуждения, и философии, и дуализмы, и монизмы, и даже сами Веды — суть лишь подготовления, второстепенные вещи. То, другое, есть первостепенное. Веды, грамматика, астрономия и прочее — всё это второстепенно; высшее же знание — то, которое заставляет нас осознать Неизменного Единого. Те, кто осознал, и суть мудрецы, которых мы находим в Ведах; и мы понимаем, как этот риши есть название типа, разряда, которым каждый из нас, как истинных индусов, призван стать в некий период своей жизни, и обретение чего для индуса означает спасение. Не вера в доктрины, не хождение в тысячи храмов, не омовение во всех реках мира, но становление риши, мантра-драштой, — вот свобода, вот спасение.
Переходя к более поздним временам, мы встречаем великих мудрецов, двигавших миром, великих Воплощений, которых было множество; и согласно «Бхагавате», они также бесчисленны, а те, кому в Индии поклоняются больше всего, — это Рама и Кришна. Рама, древний идеал героических веков, воплощение истины, нравственности, идеальный сын, идеальный супруг, идеальный отец и, прежде всего, идеальный царь — этот Рама был явлен нам великим мудрецом Вальмики. Не может быть языка более чистого, более целомудренного, более прекрасного и в то же время более простого, чем тот язык, которым великий поэт изобразил жизнь Рамы. А что сказать о Сите? Вы можете исчерпать всю литературу минувшего мира, и я смею вас уверить, что вам придётся исчерпать всю литературу будущего мира, прежде чем вы найдёте другую Ситу. Сита неповторима; этот образ был изображён раз и навсегда. Несколько Рам, быть может, и существовало, но никогда не было более одной Ситы! Она — самый образ истинной индийской женщины, ибо все индийские идеалы совершенной женщины выросли из той единственной жизни Ситы; и вот она стоит уже тысячи лет, повелевая поклонением каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребёнка по всей шири и долготе земли Арьяварты. Там она всегда и пребудет, эта славная Сита, чище самой чистоты, вся терпение и всё страдание. Она, что без единого ропота вынесла ту жизнь, полную страданий, она, вечно целомудренная и вечно чистая супруга, она, идеал народа, идеал богов, великая Сита, наша национальная Богиня — такой она и должна оставаться всегда. И каждый из нас знает её слишком хорошо, чтобы нуждаться в подробном изображении. Вся наша мифология может исчезнуть, даже наши Веды могут уйти, и наш санскритский язык может исчезнуть навеки, но покуда здесь будут жить пять индусов, пусть даже говорящих на самом грубом наречии, будет жить и сказание о Сите. Запомните мои слова: Сита вошла в самую глубь нашего народа. Она в крови каждого индуса, мужчины и женщины; все мы — дети Ситы. Всякая попытка осовременить наших женщин, если она стремится увести их прочь от того идеала Ситы, немедленно терпит неудачу, как мы видим каждый день. Женщины Индии должны расти и развиваться по следам Ситы, и это единственный путь.
Следующий — Тот, кому поклоняются в различных образах, излюбленный идеал как мужчин, так и женщин, идеал детей и взрослых людей. Я разумею Того, кого писатель «Бхагаваты» не удовлетворился назвать Воплощением, но говорит: «Прочие Воплощения были лишь частями Господа. Он же, Кришна, был Самим Господом». И нет ничего странного в том, что подобные эпитеты прилагаются к нему, когда мы изумляемся многосторонности его характера. Он был самым удивительным санньясином и самым удивительным домохозяином в одном лице; в нём была самая удивительная мера раджаса, силы, и в то же время он жил среди самого удивительного отречения. Кришну невозможно понять, пока вы не изучили Гиту, ибо он был воплощением своего собственного учения. Каждое из этих Воплощений являлось живым воплощением того, что оно приходило проповедовать. Кришна, проповедник Гиты, всю свою жизнь был воплощением той Песни Небесной; он был великим воплощением непривязанности. Он отдаёт свой трон и нисколько о нём не печётся. Он, вождь Индии, по слову которого цари сходят со своих престолов, никогда не желает быть царём. Он — простой Кришна, всё тот же Кришна, что играл с гопи. О, тот удивительнейший эпизод его жизни, наитруднейший для понимания, к постижению которого никто не должен и приступать, пока не сделается совершенно целомудренным и чистым, — то удивительнейшее расширение любви, иносказательно выраженное в той прекрасной игре во Вриндаване, которой никто не может понять, кроме того, кто обезумел от любви, кто испил до дна чашу любви! Кто может понять муки любви гопи — самый идеал любви, любви, что ничего не желает, любви, что не печётся даже о небесах, любви, что не печётся ни о чём ни в этом мире, ни в мире грядущем? И здесь, друзья мои, через эту любовь гопи было найдено единственное разрешение противоречия между Личным и Безличным Богом. Мы знаем, как Личный Бог есть высшая точка человеческой жизни; мы знаем, что философично верить в Безличного Бога, пребывающего во вселенной, всё в которой есть лишь Его проявление. В то же время души наши жаждут чего-то конкретного, чего-то, что мы могли бы постичь, к чьим стопам мы могли бы излить душу, и так далее. Личный Бог поэтому есть высшее представление человеческой природы. И всё же разум приходит в ужас перед такой мыслью. Это всё тот же старый, старый вопрос, который вы находите обсуждаемым в «Брахма-сутрах», который вы находите обсуждаемым Драупади с Юдхиштхирой в лесу: если есть Личный Бог, всемилостивый, всемогущий, то почему здесь этот земной ад, почему Он сотворил его? — Он должен быть пристрастным Богом. Решения не было, и единственное решение, которое можно найти, — это то, о чём вы читаете в любви гопи. Они ненавидели всякий эпитет, прилагавшийся к Кришне; им не было дела до того, что он Господь творения, им не было дела до того, что он всесилен, им не было дела до того, что он всемогущ, и так далее. Единственное, что они понимали, — это что он был бесконечной Любовью, и только. Гопи понимали Кришну лишь как Кришну Вриндавана. Он, вождь воинств, Царь царей, для них был пастухом и навеки пастухом. «Не хочу я ни богатства, ни множества людей, не хочу и учёности; нет, не хочу даже взойти на небеса. Пусть рождаюсь я снова и снова, но даруй мне, Господи, лишь одно: чтобы я имел любовь к Тебе, и любовь ради самой любви». Здесь великая веха в истории религии — идеал любви ради любви, труда ради труда, долга ради долга, и впервые он слетел с уст величайшего из Воплощений, Кришны, и впервые в истории человечества — на почве Индии. Религии страха и соблазнов ушли навеки, и вопреки страху ада и соблазну наслаждения на небесах пришёл величайший из идеалов — любовь ради любви, долг ради долга, труд ради труда.
И что за любовь! Я только что сказал вам, что весьма трудно понять любовь гопи. Не перевелись глупцы даже среди нас, которые не могут понять чудесного значения того удивительнейшего из всех эпизодов. Есть, повторю, нечистые глупцы, рождённые даже от нашей крови, которые силятся отшатнуться от этого, как от чего-то нечистого. Им я могу сказать лишь одно: сперва сделайте себя чистыми; и вы должны помнить, что тот, кто повествует историю любви гопи, не кто иной, как Шука Дева. Историк, что записал эту чудесную любовь гопи, есть тот, кто был рождён чистым, — вечно чистый Шука, сын Вьясы. Покуда в сердце есть себялюбие, дотоле любовь к Богу невозможна; это не более чем торгашество: «Я даю Тебе нечто; о Господи, дай и Ты мне нечто взамен»; а Господь говорит: «Если ты не сделаешь этого, я хорошенько позабочусь о тебе, когда ты умрёшь. Я буду поджаривать тебя весь остаток твоих жизней, быть может», и так далее. Покуда подобные мысли в голове, как можно понять безумные муки любви гопи? «О, хоть один, один поцелуй тех уст! У того, кого Ты поцеловал, жажда Тебя возрастает навеки, все печали исчезают, и он забывает любовь ко всему, кроме Тебя и Тебя одного». Да, забудьте сперва любовь к золоту, к имени и славе, к этому нашему ничтожному мирку. Тогда, и только тогда, вы поймёте любовь гопи, слишком святую, чтобы дерзать к ней без отречения от всего, слишком священную, чтобы понять её, пока душа не сделалась совершенно чистой. Люди с мыслями о поле, о деньгах и о славе, всякую минуту вскипающими в сердце, дерзают судить и понимать любовь гопи! Вот самая сущность Воплощения Кришны. Даже Гита, сама эта великая философия, не сравнится с тем безумием, ибо в Гите ученика медленно учат, как идти к цели, здесь же — безумие наслаждения, опьянение любовью, где ученики, и учителя, и учения, и книги, и все эти вещи стали едины; даже представления о страхе, и о Боге, и о небесах — всё отброшено прочь. Остаётся лишь безумие любви. Это забвение всего, и любящий не видит в мире ничего, кроме этого Кришны и Кришны одного, когда лик каждого существа становится Кришной, когда его собственный лик уподобляется Кришне, когда его собственная душа окрашена цветом Кришны. Таков был великий Кришна!
Не тратьте времени на мелкие подробности. Возьмите остов, сущность этой жизни. В жизни Кришны может быть много исторических несообразностей, могут быть вставки. Всё это может быть верно; но в то же время должна была быть основа, фундамент для этого нового и грандиозного начинания. Беря жизнь любого иного мудреца или пророка, мы находим, что этот пророк есть лишь развитие того, что предшествовало ему, мы находим, что этот пророк лишь проповедует идеи, рассеянные по его собственной стране ещё в его собственные времена. Могут существовать даже большие сомнения в том, существовал этот пророк или нет. Но здесь я бросаю вызов любому: пусть докажет, не были ли эти вещи, эти идеалы — труд ради труда, любовь ради любви, долг ради долга — изначальными идеями Кришны, а коли так, то должен был быть кто-то, у кого эти идеи зародились. Они не могли быть заимствованы у кого-либо ещё. Они не носились в воздухе, когда родился Кришна. Но Господь Кришна был первым проповедником сего; его ученик Вьяса подхватил это и проповедал человечеству. Это высочайший образ, какой можно нарисовать. Высочайшее, что мы можем извлечь из него, — это Гопиджанаваллабха, Возлюбленный гопи Вриндавана. Когда то безумие войдёт в ваш ум, когда вы поймёте благословенных гопи, тогда вы поймёте, что есть любовь. Когда весь мир исчезнет, когда все прочие соображения угаснут, когда вы станете чисты сердцем, без иной цели, даже без поиска истины, тогда и только тогда придёт к вам безумие той любви, сила и мощь той бесконечной любви, какою обладали гопи, той любви ради самой любви. Вот цель. Когда вы обрели её, вы обрели всё.
Спустимся к более низкому пласту — Кришне, проповеднику Гиты. Да, ныне в Индии есть попытка, которая подобна тому, чтобы запрягать телегу впереди лошади. Многие из наших людей думают, что Кришна как возлюбленный гопи есть нечто весьма зловещее, и европейцам это не очень нравится. Доктору такому-то это не нравится. Стало быть, конечно же, гопи должны уйти! Без дозволения европейцев как может жить Кришна? Не может! В «Махабхарате» нет упоминания о гопи, кроме одного-двух мест, и то не очень примечательных. В молитве Драупади есть упоминание о вриндаванской жизни, а в речи Шишупалы вновь упоминается этот Вриндаван. Всё это вставки! То, чего европейцы не желают, должно быть отброшено. Это вставки — упоминание о гопи, да и о Кришне тоже! Что ж, для этих людей, погрязших в торгашестве, где даже идеал религии сделался торгашеским, — все они пытаются попасть на небеса, делая нечто здесь; банья хочет сложных процентов, хочет отложить нечто здесь и насладиться этим там. Конечно, гопи нет места в подобной системе мысли. От того идеального возлюбленного мы спускаемся к более низкому пласту — Кришне, проповеднику Гиты. Лучшего толкования Вед, чем Гита, не было написано и не может быть написано. Сущность шрути, или Упанишад, трудна для понимания, ибо толкователей так много, и каждый пытается истолковать по-своему. Тогда приходит Сам Господь, Тот, кто есть вдохновитель шрути, дабы явить нам их смысл как проповедник Гиты, и ныне Индии не нужно ничего лучшего, миру не нужно ничего лучшего, чем тот метод толкования. Удивительно, что последующие толкователи писаний, даже комментируя Гиту, нередко не могли уловить смысл, нередко не могли уловить направление мысли. Ибо что вы находите в Гите и что у современных толкователей? Один недвойственный толкователь берёт Упанишаду; там столько двойственных мест, и он искажает и терзает их, выдавливая некий смысл, и хочет привести их все к смыслу собственному. Если приходит двойственный толкователь, то есть столько недвойственных текстов, которые он принимается терзать, дабы привести их все к двойственному смыслу. Но в Гите вы не находите ни малейшей попытки терзать какой-либо из них. Все они верны, говорит Господь; ибо медленно и постепенно человеческая душа восходит всё выше и выше, ступень за ступенью, от грубого к тонкому, от тонкого к тончайшему, пока не достигнет Абсолюта, цели. Вот что есть в Гите. Даже карма-канда взята, и показано, что хотя она не может дать спасения прямо, но лишь косвенно, всё же и она имеет силу; образы имеют силу косвенно; обряды, формы — всё имеет силу лишь при одном условии: чистоте сердца. Ибо поклонение имеет силу и ведёт к цели, если сердце чисто и если сердце искренне; и все эти различные образы поклонения необходимы, иначе зачем бы им быть? Религии и секты не суть дело рук лицемеров и злодеев, которые измыслили всё это, чтобы выручить немного денег, как хочется думать иным из наших современников. Сколь бы разумным ни казалось это объяснение, оно неверно, и они вовсе не были измышлены таким образом. Они суть порождение потребности человеческой души. Они все здесь, чтобы удовлетворить алчбу и жажду различных разрядов человеческих умов, и вам нет нужды проповедовать против них. В тот день, когда та потребность прекратится, они исчезнут вместе с прекращением той потребности; а покуда та потребность остаётся, они должны быть здесь, вопреки вашей проповеди, вопреки вашей критике. Вы можете пустить в ход меч или ружьё, вы можете залить мир человеческой кровью, но покуда есть потребность в идолах, они должны оставаться. Эти формы и все различные ступени в религии останутся, и от Господа Шри Кришны мы понимаем, отчего им и должно остаться.
Теперь наступает довольно печальная глава истории Индии. В Гите мы уже слышим отдалённый гул столкновений сект, и Господь приходит в средоточие, дабы примирить их все; Он, великий проповедник согласия, величайший учитель гармонии, Господь Шри Кришна. Он говорит: «Во Мне они все нанизаны, как жемчужины на нить». Мы уже слышим отдалённые звуки, ропот раздора, и, возможно, был период согласия и спокойствия, когда он вспыхнул вновь, не только на религиозной почве, но, весьма вероятно, и на почве каст — борьба между двумя могущественными силами в нашем обществе, царями и жрецами. И с самого гребня той волны, что затопляла Индию почти тысячу лет, мы видим иную славную фигуру — то был наш Гаутама Шакьямуни. Все вы знаете о его учении и проповедях. Мы поклоняемся ему как воплощённому Богу, величайшему, отважнейшему проповеднику нравственности, какого когда-либо видел мир, величайшему карма-йогину; как бы будучи учеником самого себя, тот же Кришна пришёл показать, как сделать свои учения деятельными. Вновь раздался тот же голос, что в Гите проповедал: «Даже малая толика, исполненная из этой религии, спасает от великого страха». «Женщины, или вайшьи, или даже шудры — все достигают высочайшей цели». Разбивая узы всех, цепи всех, провозглашая всем свободу достичь высочайшей цели, приходят слова Гиты, гремит, как гром, могучий голос Кришны: «Уже в этой жизни победили относительность те, чей ум твёрдо утверждён в равенстве, ибо Бог чист и одинаков для всех, а потому о таких говорится, что они пребывают в Боге». «Так, видя единого Господа равно присутствующим повсюду, мудрец не ранит Я посредством я и так достигает высочайшей цели». Как бы для того, чтобы дать живой пример этой проповеди, как бы для того, чтобы хоть одну её часть сделать деятельной, сам проповедник пришёл в ином образе, и это был Шакьямуни, проповедник для бедных и обездоленных, тот, кто отверг даже язык богов, дабы говорить на языке народа, чтобы достичь сердец людей, тот, кто отказался от трона, дабы жить с нищими, и бедными, и отверженными, тот, кто прижал к своей груди парию, как второй Рама.
Все вы знаете о его великом труде, о его величественном характере. Но у этого труда был один великий изъян, и за него мы страдаем даже поныне. Никакого упрёка не падает на Господа. Он чист и славен, но, к несчастью, столь высокие идеалы не могли быть хорошо усвоены различными нецивилизованными и некультурными племенами человечества, которые стекались под кров ариев. Эти племена, с разнообразием суеверий и отвратительного поклонения, ринулись под кров ариев и на время явились так, будто сделались цивилизованными, но не прошло и века, как они извлекли своих змей, своих духов и все прочие вещи, которым обыкли поклоняться их предки, и так вся Индия обратилась в единую низменную груду суеверий. Ранние буддисты в своей ярости против убиения животных осудили жертвоприношения Вед; а эти жертвоприношения совершались в каждом доме. Горел огонь — и в том была вся утварь поклонения. Эти жертвоприношения были стёрты, и на их место пришли пышные храмы, пышные обряды и пышные жрецы — и всё то, что вы видите в Индии в новейшие времена. Я улыбаюсь, читая книги, написанные иными современными людьми, которым следовало бы знать лучше, что Будда был разрушителем брахманского идолопоклонства. Мало знают они, что буддизм создал брахманизм и идолопоклонство в Индии.
Год или два назад одним русским господином была написана книга, который притязал на то, что отыскал весьма любопытную жизнь Иисуса Христа, и в одной части книги он говорит, что Христос ходил в храм Джаганнатха учиться у брахманов, но проникся отвращением к их замкнутости и их идолам и потому отправился вместо того к ламам Тибета, достиг совершенства и вернулся домой. Всякому, кто хоть что-нибудь знает об индийской истории, само это утверждение доказывает, что вся эта затея была подлогом, ибо храм Джаганнатха есть древний буддийский храм. Мы переняли его и другие и заново обратили их в индуистские. Многое подобное нам ещё предстоит сделать. Таков Джаганнатх, и не было там тогда ни единого брахмана, и всё же нам говорят, что Иисус Христос пришёл туда учиться у брахманов. Так говорит наш великий русский археолог.
Так, вопреки проповеди милосердия к животным, вопреки возвышенной этической религии, вопреки крючкотворным прениям о существовании или несуществовании постоянной души, всё здание буддизма обрушилось по частям; и руина была попросту отвратительна. У меня нет ни времени, ни склонности описывать вам ту мерзость, что пришла вослед буддизму. Самые отвратительные обряды, самые ужасные, самые непристойные книги, какие когда-либо писала рука человеческая или измышлял человеческий мозг, самые скотские формы, какие когда-либо проходили под именем религии, — всё это было созданием выродившегося буддизма.
Но Индии надлежало жить, и дух Господа снизошёл вновь. Тот, кто провозгласил: «Я буду приходить всякий раз, когда добродетель приходит в упадок», — пришёл снова, и на сей раз проявление было на Юге, и восстал тот юный брахман, о котором возвещено, что в шестнадцать лет он завершил все свои сочинения; восстал удивительный отрок Шанкарачарья. Сочинения этого шестнадцатилетнего отрока суть чудеса новейшего мира, и таков же был сам отрок. Он хотел вернуть индийский мир к его первозданной чистоте, но подумайте о величине задачи, стоявшей перед ним. Я поведал вам несколько черт того положения вещей, что существовало в Индии. Все эти ужасы, которые вы пытаетесь исправить, суть порождение того царства вырождения. Татары, и белуджи, и все отвратительные племена человечества приходили в Индию и становились буддистами, и сливались с нами, и приносили свои народные обычаи, и вся наша народная жизнь сделалась огромной страницей самых ужасных и самых скотских обычаев. Таково было наследие, которое тот отрок получил от буддистов, и с той поры доныне весь труд в Индии есть обратное завоевание этого буддийского вырождения Ведантой. Он всё ещё продолжается, он ещё не окончен. Пришёл Шанкара, великий философ, и показал, что подлинная сущность буддизма и сущность Веданты не очень различны, но что ученики не поняли Учителя и выродились, отвергли существование души и Бога и сделались безбожниками. Вот что показал Шанкара, и все буддисты начали возвращаться к старой религии. Но к тому времени они уже привыкли ко всем этим формам; что было поделать?
Затем пришёл блистательный Рамануджа. Шанкара, при всём своём великом уме, боюсь, не обладал столь же великим сердцем. Сердце Рамануджи было больше. Он сострадал угнетённым, он сочувствовал им. Он взял обряды, наслоения, что накопились, очистил их, насколько они могли быть очищены, и учредил новые обряды, новые способы поклонения для людей, которые безусловно в них нуждались. В то же время он отворил дверь к высочайшему — к духовному поклонению — от брахмана до парии. Таков был труд Рамануджи. Этот труд катился дальше, вторгся на Север, был подхвачен там некими великими вождями; но то было гораздо позднее, при магометанском владычестве; и ярчайшим из этих пророков сравнительно новейших времён на Севере был Чайтанья.
Вы можете отметить одну черту со времён Рамануджи — отворение двери духовности для каждого. То был лозунг всех пророков, наследовавших Рамануджу, как был он лозунгом всех пророков до Шанкары. Не знаю, отчего Шанкару должно представлять как человека довольно замкнутого; я не нахожу в его сочинениях ничего замкнутого. Как и в случае с возвещениями Господа Будды, эта замкнутость, что приписывается учению Шанкары, весьма вероятно, происходит не от его учения, а от неспособности его учеников. Сей единый великий северный мудрец, Чайтанья, являл собою безумную любовь гопи. Сам брахман, рождённый в одном из самых рационалистических семейств той поры, сам преподаватель логики, сражавшийся и одерживавший словесные победы, — ибо этому он научился с детства как высочайшему идеалу жизни, — и всё же по милости некоего мудреца вся жизнь этого человека переменилась; он оставил свою борьбу, свои распри, своё преподавание логики и сделался одним из величайших учителей бхакти, каких когда-либо знал мир, — безумный Чайтанья. Его бхакти прокатилась по всей земле Бенгалии, неся утешение каждому. Любовь его не знала границ. Святой или грешник, индус или магометанин, чистый или нечистый, блудница, уличная женщина — все имели долю в его любви, все имели долю в его милосердии; и даже поныне, хотя и сильно выродившись, как со временем вырождается всё, его секта остаётся прибежищем бедных, угнетённых, отверженных, слабых, тех, кто отвергнут всем обществом. Но в то же время я должен заметить ради истины, что мы находим следующее: в философских сектах мы находим удивительный либерализм. Нет ни одного человека, следующего Шанкаре, который сказал бы, что все различные секты Индии и впрямь различны. В то же время он был неимоверным сторонником замкнутости в отношении касты. Но у каждого вайшнавского проповедника мы находим удивительный либерализм в отношении учения о вопросах касты, но замкнутость в отношении вопросов религиозных.
У одного была великая голова, у другого — большое сердце, и время созрело для того, чтобы родился некто, воплощение и этой головы, и этого сердца; время созрело для того, чтобы родился некто, кто в одном теле обладал бы блистательным умом Шанкары и удивительно обширным, бесконечным сердцем Чайтаньи; некто, кто видел бы в каждой секте действующим один и тот же дух, одного и того же Бога; некто, кто видел бы Бога в каждом существе, чьё сердце плакало бы о бедных, о слабых, об отверженных, об угнетённых, о каждом в этом мире, в Индии или вне Индии; и в то же время чей величественный, блистательный ум зачинал бы столь благородные мысли, что примирили бы все враждующие секты, не только в Индии, но и вне Индии, и привели бы к бытию удивительное согласие, всеобщую религию головы и сердца. Такой человек родился, и мне посчастливилось сидеть у его стоп многие годы. Время созрело, было необходимо, чтобы такой человек родился, и он пришёл; и самым удивительным в этом было то, что дело его жизни вершилось как раз близ города, который был полон западной мысли, города, который обезумел вслед за этими западными идеями, города, который сделался более европеизированным, чем любой иной город в Индии. Там он жил, без всякой книжной учёности; этот великий ум так и не научился даже писать своё собственное имя, но большинство выпускников нашего университета находили в нём интеллектуального исполина. Он был необыкновенным человеком, этот Шри Рамакришна Парамахамса. Это долгая, долгая повесть, и у меня нет нынче времени рассказать о нём что-либо. Позвольте мне сейчас лишь упомянуть великого Шри Рамакришну, исполнение индийских мудрецов, мудреца для своего времени, того, чьё учение как раз ныне, в настоящее время, наиболее благотворно. И заметьте божественную силу, действующую за этим человеком. Сын бедного жреца, рождённый в захолустной деревне, неведомый и никем не помышляемый, ныне почитается, в буквальном смысле, тысячами в Европе и Америке, а завтра будет почитаем ещё тысячами. Кто знает замыслы Господа!
Ныне, братья мои, если вы не видите руки, перста Провидения, то это оттого, что вы слепы, поистине рождены слепыми. Если придёт время и другая возможность, я расскажу вам о нём полнее. Лишь позвольте мне ныне сказать, что если я поведал вам хоть одно слово истины, то оно было его и его одного, а если я поведал вам многое, что не было истинным, что не было верным, что не было благотворным для рода человеческого, то всё это было моим, и на мне лежит ответственность.
Примечания
English
THE SAGES OF INDIA
In speaking of the sages of India, my mind goes back to those periods of which history has no record, and tradition tries in vain to bring the secrets out of the gloom of the past. The sages of India have been almost innumerable, for what has the Hindu nation been doing for thousands of years except producing sages? I will take, therefore, the lives of a few of the most brilliant ones, the epoch-makers, and present them before you, that is to say, my study of them.
In the first place, we have to understand a little about our scriptures. Two ideals of truth are in our scriptures; the one is, what we call the eternal, and the other is not so authoritative, yet binding under particular circumstances, times, and places. The eternal relations which deal with the nature of the soul, and of God, and the relations between souls and God are embodied in what we call the Shrutis, the Vedas. The next set of truths is what we call the Smritis, as embodied in the words of Manu. Yâjnavalkya, and other writers and also in the Purânas, down to the Tantras. The second class of books and teachings is subordinate to the Shrutis, inasmuch as whenever any one of these contradicts anything in the Shrutis, the Shrutis must prevail. This is the law. The idea is that the framework of the destiny and goal of man has been all delineated in the Vedas, the details have been left to be worked out in the Smritis and Puranas. As for general directions, the Shrutis are enough; for spiritual life, nothing more can be said, nothing more can be known. All that is necessary has been known, all the advice that is necessary to lead the soul to perfection has been completed in the Shrutis; the details alone were left out, and these the Smritis have supplied from time to time.
Another peculiarity is that these Shrutis have many sages as the recorders of the truths in them, mostly men, even some women. Very little is known of their personalities, the dates of their birth, and so forth, but their best thoughts, their best discoveries, I should say, are preserved there, embodied in the sacred literature of our country, the Vedas. In the Smritis, on the other hand, personalities are more in evidence. Startling, gigantic, impressive, world-moving persons stand before us, as it were, for the first time, sometimes of more magnitude even than their teachings.
This is a peculiarity which we have to understand — that our religion preaches an Impersonal Personal God. It preaches any amount of impersonal laws plus any amount of personality, but the very fountain-head of our religion is in the Shrutis, the Vedas, which are perfectly impersonal; the persons all come in the Smritis and Puranas — the great Avatâras, Incarnations of God, Prophets, and so forth. And this ought also to be observed that except our religion every other religion in the world depends upon the life or lives of some personal founder or founders. Christianity is built upon the life of Jesus Christ, Mohammedanism upon Mohammed, Buddhism upon Buddha, Jainism upon the Jinas, and so on. It naturally follows that there must be in all these religions a good deal of fight about what they call the historical evidences of these great personalities. If at any time the historical evidences about the existence of these personages in ancient times become weak, the whole building of the religion tumbles down and is broken to pieces. We escaped this fate because our religion is not based upon persons but on principles. That you obey your religion is not because it came through the authority of a sage, no, not even of an Incarnation. Krishna is not the authority of the Vedas, but the Vedas are the authority of Krishna himself. His glory is that he is the greatest preacher of the Vedas that ever existed. So with the other Incarnations; so with all our sages. Our first principle is that all that is necessary for the perfection of man and for attaining unto freedom is there in the Vedas. You cannot find anything new. You cannot go beyond a perfect unity, which is the goal of all knowledge; this has been already reached there, and it is impossible to go beyond the unity. Religious knowledge became complete when Tat Twam Asi (Thou art That) was discovered, and that was in the Vedas. What remained was the guidance of people from time to time according to different times and places, according to different circumstances and environments; people had to be guided along the old, old path, and for this these great teachers came, these great sages. Nothing can bear out more clearly this position than the celebrated saying of Shri Krishna in the Gitâ: "Whenever virtue subsides and irreligion prevails, I create Myself for the protection of the good; for the destruction of all immorality I am coming from time to time." This is the idea in India.
What follows? That on the one hand, there are these eternal principles which stand upon their own foundations without depending on any reasoning even, much less on the authority of sages however great, of Incarnations however brilliant they may have been. We may remark that as this is the unique position in India, our claim is that the Vedanta only can be the universal religion, that it is already the existing universal religion in the world, because it teaches principles and not persons. No religion built upon a person can be taken up as a type by all the races of mankind. In our own country we find that there have been so many grand characters; in even a small city many persons are taken up as types by the different minds in that one city. How is it possible that one person as Mohammed or Buddha or Christ, can be taken up as the one type for the whole world, nay, that the whole of morality, ethics, spirituality, and religion can be true only from the sanction of that one person, and one person alone? Now, the Vedantic religion does not require any such personal authority. Its sanction is the eternal nature of man, its ethics are based upon the eternal spiritual solidarity of man, already existing, already attained and not to be attained. On the other hand, from the very earliest times, our sages have been feeling conscious of this fact that the vast majority of mankind require a personality. They must have a Personal God in some form or other. The very Buddha who declared against the existence of a Personal God had not died fifty years before his disciples manufactured a Personal God out of him. The Personal God is necessary, and at the same time we know that instead of and better than vain imaginations of a Personal God, which in ninety-nine cases out of a hundred are unworthy of human worship we have in this world, living and walking in our midst, living Gods, now and then. These are more worthy of worship than any imaginary God, any creation of our imagination, that is to say, any idea of God which we can form. Shri Krishna is much greater than any idea of God you or I can have. Buddha is a much higher idea, a more living and idolised idea, than the ideal you or I can conceive of in our minds; and therefore it is that they always command the worship of mankind even to the exclusion of all imaginary deities.
This our sages knew, and, therefore, left it open to all Indian people to worship such great Personages, such Incarnations. Nay, the greatest of these Incarnations goes further: "Wherever an extraordinary spiritual power is manifested by external man, know that I am there, it is from Me that that manifestation comes." That leaves the door open for the Hindu to worship the Incarnations of all the countries in the world. The Hindu can worship any sage and any saint from any country whatsoever, and as a fact we know that we go and worship many times in the churches of the Christians, and many, many times in the Mohammedan mosques, and that is good. Why not? Ours, as I have said, is the universal religion. It is inclusive enough, it is broad enough to include all the ideals. All the ideals of religion that already exist in the world can be immediately included, and we can patiently wait for all the ideals that are to come in the future to be taken in the same fashion, embraced in the infinite arms of the religion of the Vedanta.
This, more or less, is our position with regard to the great sages, the Incarnations of God. There are also secondary characters. We find the word Rishi again and again mentioned in the Vedas, and it has become a common word at the present time. The Rishi is the great authority. We have to understand that idea. The definition is that the Rishi is the Mantra-drashtâ, the seer of thought. What is the proof of religion? — this was asked in very ancient times. There is no proof in the senses was the declaration.यतो वाचो निवर्तन्ते अप्राप्य मनसा सह — "From whence words reflect back with thought without reaching the goal." न तत्र चक्षुर्गच्छति न वाग्गच्छति नो मनः । — "There the eyes cannot reach, neither can speech, nor the mind" — that has been the declaration for ages and ages. Nature outside cannot give us any answer as to the existence of the soul, the existence of God, the eternal life, the goal of man, and all that. This mind is continually changing, always in a state of flux; it is finite, it is broken into pieces. How can nature tell of the Infinite, the Unchangeable, the Unbroken, the Indivisible, the Eternal? It never can. And whenever mankind has striven to get an answer from dull dead matter, history shows how disastrous the results have been. How comes, then, the knowledge which the Vedas declare? It comes through being a Rishi. This knowledge is not in the senses; but are the senses the be-all and the end-all of the human being? Who dare say that the senses are the all-in-all of man? Even in our lives, in the life of every one of us here, there come moments of calmness, perhaps, when we see before us the death of one we loved, when some shock comes to us, or when extreme blessedness comes to us. Many other occasions there are when the mind, as it were, becomes calm, feels for the moment its real nature; and a glimpse of the Infinite beyond, where words cannot reach nor the mind go, is revealed to us. This happens in ordinary life, but it has to be heightened, practiced, perfected. Men found out ages ago that the soul is not bound or limited by the senses, no, not even by consciousness. We have to understand that this consciousness is only the name of one link in the infinite chain. Being is not identical with consciousness, but consciousness is only one part of Being. Beyond consciousness is where the bold search lies. Consciousness is bound by the senses. Beyond that, beyond the senses, men must go in order to arrive at truths of the spiritual world, and there are even now persons who succeed in going beyond the bounds of the senses. These are called Rishis, because they come face to face with spiritual truths.
The proof, therefore, of the Vedas is just the same as the proof of this table before me, Pratyaksha, direct perception. This I see with the senses, and the truths of spirituality we also see in a superconscious state of the human soul. This Rishi-state is not limited by time or place, by sex or race. Vâtsyâyana boldly declares that this Rishihood is the common property of the descendants of the sage, of the Aryan, of the non-Aryan, of even the Mlechchha. This is the sageship of the Vedas, and constantly we ought to remember this ideal of religion in India, which I wish other nations of the world would also remember and learn, so that there may be less fight and less quarrel. Religion is not in books, nor in theories, nor in dogmas, nor in talking, not even in reasoning. It is being and becoming. Ay, my friends, until each one of you has become a Rishi and come face to face with spiritual facts, religious life has not begun for you. Until the superconscious opens for you, religion is mere talk, it is nothing but preparation. You are talking second-hand, third-hand, and here applies that beautiful saying of Buddha when he had a discussion with some Brahmins. They came discussing about the nature of Brahman, and the great sage asked, "Have you seen Brahman?" "No, said the Brahmin; "Or your father?" "No, neither has he"; "Or your grandfather?" "I don't think even he saw Him." "My friend, how can you discuss about a person whom your father and grandfather never saw, and try to put each other down?" That is what the whole world is doing. Let us say in the language of the Vedanta, "This Atman is not to be reached by too much talk, no, not even by the highest intellect, no, not even by the study of the Vedas themselves."
Let us speak to all the nations of the world in the language of the Vedas: Vain are your fights and your quarrels; have you seen God whom you want to preach? If you have not seen, vain is your preaching; you do not know what you say; and if you have seen God, you will not quarrel, your very face will shine. An ancient sage of the Upanishads sent his son out to learn about Brahman, and the child came back, and the father asked, "what have you learnt?" The child replied he had learnt so many sciences. But the father said, "That is nothing, go back." And the son went back, and when he returned again the father asked the same question, and the same answer came from the child. Once more he had to go back. And the next time he came, his whole face was shining; and his father stood up and declared, "Ay, today, my child, your face shines like a knower of Brahman." When you have known God, your very face will be changed, your voice will be changed, your whole appearance will he changed. You will be a blessing to mankind; none will be able to resist the Rishi. This is the Rishihood, the ideal in our religion. The rest, all these talks and reasonings and philosophies and dualisms and monisms, and even the Vedas themselves are but preparations, secondary things. The other is primary. The Vedas, grammar, astronomy, etc., all these are secondary; that is supreme knowledge which makes us realise the Unchangeable One. Those who realised are the sages whom we find in the Vedas; and we understand how this Rishi is the name of a type, of a class, which every one of us, as true Hindus, is expected to become at some period of our life, and becoming which, to the Hindu, means salvation. Not belief in doctrines, not going to thousands of temples, nor bathing in all the rivers in the world, but becoming the Rishi, the Mantra-drashta — that is freedom, that is salvation.
Coming down to later times, there have been great world-moving sages, great Incarnations of whom there have been many; and according to the Bhâgavata, they also are infinite in number, and those that are worshipped most in India are Râma and Krishna. Rama, the ancient idol of the heroic ages, the embodiment of truth, of morality, the ideal son, the ideal husband, the ideal father, and above all, the ideal king, this Rama has been presented before us by the great sage Vâlmiki. No language can be purer, none chaster, none more beautiful and at the same time simpler than the language in which the great poet has depicted the life of Rama. And what to speak of Sitâ? You may exhaust the literature of the world that is past, and I may assure you that you will have to exhaust the literature of the world of the future, before finding another Sita. Sita is unique; that character was depicted once and for all. There may have been several Ramas, perhaps, but never more than one Sita! She is the very type of the true Indian woman, for all the Indian ideals of a perfected woman have grown out of that one life of Sita; and here she stands these thousands of years, commanding the worship of every man, woman, and child throughout the length and breadth of the land of Âryâvarta. There she will always be, this glorious Sita, purer than purity itself, all patience, and all suffering. She who suffered that life of suffering without a murmur, she the ever-chaste and ever-pure wife, she the ideal of the people, the ideal of the gods, the great Sita, our national God she must always remain. And every one of us knows her too well to require much delineation. All our mythology may vanish, even our Vedas may depart, and our Sanskrit language may vanish for ever, but so long as there will be five Hindus living here, even if only speaking the most vulgar patois, there will be the story of Sita present. Mark my words: Sita has gone into the very vitals of our race. She is there in the blood of every Hindu man and woman; we are all children of Sita. Any attempt to modernise our women, if it tries to take our women away from that ideal of Sita, is immediately a failure, as we see every day. The women of India must grow and develop in the footprints of Sita, and that is the only way.
The next is He who is worshipped in various forms, the favourite ideal of men as well as of women, the ideal of children, as well as of grown-up men. I mean He whom the writer of the Bhagavata was not content to call an Incarnation but says, "The other Incarnations were but parts of the Lord. He, Krishna, was the Lord Himself." And it is not strange that such adjectives are applied to him when we marvel at the many-sidedness of his character. He was the most wonderful Sannyasin, and the most wonderful householder in one; he had the most wonderful amount of Rajas, power, and was at the same time living in the midst of the most wonderful renunciation. Krishna can never he understood until you have studied the Gita, for he was the embodiment of his own teaching. Every one of these Incarnations came as a living illustration of what they came to preach. Krishna, the preacher of the Gita, was all his life the embodiment of that Song Celestial; he was the great illustration of non-attachment. He gives up his throne and never cares for it. He, the leader of India, at whose word kings come down from their thrones, never wants to be a king. He is the simple Krishna, ever the same Krishna who played with the Gopis. Ah, that most marvellous passage of his life, the most difficult to understand, and which none ought to attempt to understand until he has become perfectly chaste and pure, that most marvellous expansion of love, allegorised and expressed in that beautiful play at Vrindâban, which none can understand but he who has become mad with love, drunk deep of the cup of love! Who can understand the throes of the lore of the Gopis — the very ideal of love, love that wants nothing, love that even does not care for heaven, love that does not care for anything in this world or the world to come? And here, my friends, through this love of the Gopis has been found the only solution of the conflict between the Personal and the Impersonal God. We know how the Personal God is the highest point of human life; we know that it is philosophical to believe in an Impersonal God immanent in the universe, of whom everything is but a manifestation. At the same time our souls hanker after something concrete, something which we want to grasp, at whose feet we can pour out our soul, and so on. The Personal God is therefore the highest conception of human nature. Yet reason stands aghast at such an idea. It is the same old, old question which you find discussed in the Brahma-Sutras, which you find Draupadi discussing with Yudhishthira in the forest: If there is a Personal God, all-merciful, all-powerful, why is the hell of an earth here, why did He create this? — He must be a partial God. There was no solution, and the only solution that can be found is what you read about the love of the Gopis. They hated every adjective that was applied to Krishna; they did not care to know that he was the Lord of creation, they did not care to know that he was almighty, they did not care to know that he was omnipotent, and so forth. The only thing they understood was that he was infinite Love, that was all. The Gopis understood Krishna only as the Krishna of Vrindaban. He, the leader of the hosts, the King of kings, to them was the shepherd, and the shepherd for ever. "I do not want wealth, nor many people, nor do I want learning; no, not even do I want to go to heaven. Let one be born again and again, but Lord, grant me this, that I may have love for Thee, and that for love's sake." A great landmark in the history of religion is here, the ideal of love for love's sake, work for work's sake, duty for duty's sake, and it for the first time fell from the lips of the greatest of Incarnations, Krishna, and for the first time in the history of humanity, upon the soil of India. The religions of fear and of temptations were gone for ever, and in spite of the fear of hell and temptation of enjoyment in heaven, came the grandest of ideals, love for love's sake, duty for duty's sake, work for work's sake.
And what a love! I have told you just now that it is very difficult to understand the love of the Gopis. There are not wanting fools, even in the midst of us, who cannot understand the marvellous significance of that most marvellous of all episodes. There are, let me repeat, impure fools, even born of our blood, who try to shrink from that as if from something impure. To them I have only to say, first make yourselves pure; and you must remember that he who tells the history of the love of the Gopis is none else but Shuka Deva. The historian who records this marvellous love of the Gopis is one who was born pure, the eternally pure Shuka, the son of Vyâsa. So long as there its selfishness in the heart, so long is love of God impossible; it is nothing but shopkeeping: "I give you something; O Lord, you give me something in return"; and says the Lord, "If you do not do this, I will take good care of you when you die. I will roast you all the rest of your lives. perhaps", and so on. So long as such ideas are in the brain, how can one understand the mad throes of the Gopis' love? "O for one, one kiss of those lips! One who has been kissed by Thee, his thirst for Thee increases for ever, all sorrows vanish, and he forgets love for everything else but for Thee and Thee alone." Ay, forget first the love for gold, and name and fame, and for this little trumpery world of ours. Then, only then, you will understand the love of the Gopis, too holy to be attempted without giving up everything, too sacred co be understood until the soul has become perfectly pure. People with ideas of sex, and of money, and of fame, bubbling up every minute in the heart, daring to criticise and understand the love of the Gopis! That is the very essence of the Krishna Incarnation. Even the Gita, the great philosophy itself, does not compare with that madness, for in the Gita the disciple is taught slowly how to walk towards the goal, but here is the madness of enjoyment, the drunkenness of love, where disciples and teachers and teachings and books and all these things have become one; even the ideas of fear, and God, and heaven — everything has been thrown away. What remains is the madness of love. It is forgetfulness of everything, and the lover sees nothing in the world except that Krishna and Krishna alone, when the face of every being becomes a Krishna, when his own face looks like Krishna, when his own soul has become tinged with the Krishna colour. That was the great Krishna!
Do not waste your time upon little details. Take up the framework, the essence of the life. There may be many historical discrepancies, there may be interpolations in the life of Krishna. All these things may be true; but, at the same time, there must have been a basis, a foundation for this new and tremendous departure. Taking the life of any other sage or prophet, we find that that prophet is only the evolution of what had gone before him, we find that that prophet is only preaching the ideas that had been scattered about his own country even in his own times. Great doubts may exist even as to whether that prophet existed or not. But here, I challenge any one to show whether these things, these ideals — work for work's sake, love for love's sake, duty for duty's sake, were not original ideas with Krishna, and as such, there must have been someone with whom these ideas originated. They could not have been borrowed from anybody else. They were not floating about in the atmosphere when Krishna was born. But the Lord Krishna was the first preacher of this; his disciple Vyasa took it up and preached it unto mankind. This is the highest idea to picture. The highest thing we can get out of him is Gopijanavallabha, the Beloved of the Gopis of Vrindaban. When that madness comes in your brain, when you understand the blessed Gopis, then you will understand what love is. When the whole world will vanish, when all other considerations will have died out, when you will become pure-hearted with no other aim, not even the search after truth, then and then alone will come to you the madness of that love, the strength and the power of that infinite love which the Gopis had, that love for love's sake. That is the goal. When you have got that, you have got everything.
To come down to the lower stratum — Krishna, the preacher of the Gita. Ay, there is an attempt in India now which is like putting the cart before the horse. Many of our people think that Krishna as the lover of the Gopis is something rather uncanny, and the Europeans do not like it much. Dr. So-and-so does not like it. Certainly then, the Gopis have to go! Without the sanction of Europeans how can Krishna live? He cannot! In the Mahabharata there is no mention of the Gopis except in one or two places, and those not very remarkable places. In the prayer of Draupadi there is mention of a Vrindaban life, and in the speech of Shishupâla there is again mention of this Vrindaban. All these are interpolations! What the Europeans do not want: must be thrown off. They are interpolations, the mention of the Gopis and of Krishna too! Well, with these men, steeped in commercialism, where even the ideal of religion has become commercial, they are all trying to go to heaven by doing something here; the bania wants compound interest, wants to lay by something here and enjoy it there. Certainly the Gopis have no place in such a system of thought. From that ideal lover we come down to the lower stratum of Krishna, the preacher of the Gita. Than the Gita no better commentary on the Vedas has been written or can be written. The essence of the Shrutis, or of the Upanishads, is hard to be understood, seeing that there are so many commentators, each one trying to interpret in his own way. Then the Lord Himself comes, He who is the inspirer of the Shrutis, to show us the meaning of them, as the preacher of the Gita, and today India wants nothing better, the world wants nothing better than that method of interpretation. It is a wonder that subsequent interpreters of the scriptures, even commenting upon the Gita, many times could not catch the meaning, many times could not catch the drift. For what do you find in the Gita, and what in modern commentators? One non-dualistic commentator takes up an Upanishad; there are so many dualistic passages, and he twists and tortures them into some meaning, and wants to bring them all into a meaning of his own. If a dualistic commentator comes, there are so many nondualistic texts which he begins to torture, to bring them all round to dualistic meaning. But you find in the Gita there is no attempt at torturing any one of them. They are all right, says the Lord; for slowly and gradually the human soul rises up and up, step after step, from the gross to the fine, from the fine to the finer, until it reaches the Absolute, the goal. That is what is in the Gita. Even the Karma Kanda is taken up, and it is shown that although it cannot give salvation direct; but only indirectly, yet that is also valid; images are valid indirectly; ceremonies, forms, everything is valid only with one condition, purity of the heart. For worship is valid and leads to the goal if the heart is pure and the heart is sincere; and all these various modes of worship are necessary, else why should they be there? Religions and sects are not the work of hypocrites and wicked people who invented all these to get a little money, as some of our modern men want to think. However reasonable that explanation may seem, it is not true, and they were not invented that way at all. They are the outcome of the necessity of the human soul. They are all here to satisfy the hankering and thirst of different classes of human minds, and you need not preach against them. The day when that necessity will cease, they will vanish along with the cessation of that necessity; and so long as that necessity remains, they must be there in spite of your preaching, in spite of your criticism. You may bring the sword or the gun into play, you may deluge the world with human blood, but so long as there is a necessity for idols, they must remain. These forms, and all the various steps in religion will remain, and we understand from the Lord Shri Krishna why they should.
A rather sadder chapter of India's history comes now. In the Gita we already hear the distant sound of the conflicts of sects, and the Lord comes in the middle to harmonise them all; He, the great preacher of harmony, the greatest teacher of harmony, Lord Shri Krishna. He says, "In Me they are all strung like pearls upon a thread." We already hear the distant sounds, the murmurs of the conflict, and possibly there was a period of harmony and calmness, when it broke out anew, not only on religious grounds, but roost possibly on caste grounds — the fight between the two powerful factors in our community, the kings and the priests. And from the topmost crest of the wave that deluged India for nearly a thousand years, we see another glorious figure, and that was our Gautama Shâkyamuni. You all know about his teachings and preachings. We worship him as God incarnate, the greatest, the boldest preacher of morality that the world ever saw, the greatest Karma-Yogi; as disciple of himself, as it were, the same Krishna came to show how to make his theories practical. There came once again the same voice that in the Gita preached, "Even the least bit done of this religion saves from great fear". "Women, or Vaishyas, or even Shudras, all reach the highest goal." Breaking the bondages of all, the chains of all, declaring liberty to all to reach the highest goal, come the words of the Gita, rolls like thunder the mighty voice of Krishna: "Even in this life they have conquered relativity, whose minds are firmly fixed upon the sameness, for God is pure and the same to all, therefore such are said to be living in God." "Thus seeing the same Lord equally present everywhere, the sage does not injure the Self by the self, and thus reaches the highest goal." As it were to give a living example of this preaching, as it were to make at least one part of it practical, the preacher himself came in another form, and this was Shakyamuni, the preacher to the poor and the miserable, he who rejected even the language of the gods to speak in the language of the people, so that he might reach the hearts of the people, he who gave up a throne to live with beggars, and the poor, and the downcast, he who pressed the Pariah to his breast like a second Rama.
You all know about his great work, his grand character. But the work had one great defect, and for that we are suffering even today. No blame attaches to the Lord. He is pure and glorious, but unfortunately such high ideals could not be well assimilated by the different uncivilised and uncultured races of mankind who flocked within the fold of the Aryans. These races, with varieties of superstition and hideous worship, rushed within the fold of the Aryans and for a time appeared as if they had become civilised, but before a century had passed they brought out their snakes, their ghosts, and all the other things their ancestors used to worship, and thus the whole of India became one degraded mass of superstition. The earlier Buddhists in their rage against the killing of animals had denounced the sacrifices of the Vedas; and these sacrifices used to be held in every house. There was a fire burning, and that was all the paraphernalia of worship. These sacrifices were obliterated, and in their place came gorgeous temples, gorgeous ceremonies, and gorgeous priests, and all that you see in India in modern times. I smile when I read books written by some modern people who ought to have known better, that the Buddha was the destroyer of Brahminical idolatry. Little do they know that Buddhism created Brahminism and idolatry in India.
There was a book written a year or two ago by a Russian gentleman, who claimed to have found out a very curious life of Jesus Christ, and in one part of the book he says that Christ went to the temple of Jagannath to study with the Brahmins, but became disgusted with their exclusiveness and their idols, and so he went to the Lamas of Tibet instead, became perfect, and went home. To any man who knows anything about Indian history, that very statement proves that the whole thing was a fraud, because the temple of Jagannath is an old Buddhistic temple. We took this and others over and re-Hinduised them. We shall have to do many things like that yet. That is Jagannath, and there was not one Brahmin there then, and yet we are told that Jesus Christ came to study with the Brahmins there. So says our great Russian archaeologist.
Thus, in spite of the preaching of mercy to animals, in spite of the sublime ethical religion, in spite of the hairsplitting discussions about the existence or non-existence of a permanent soul, the whole building of Buddhism tumbled down piecemeal; and the ruin was simply hideous. I have neither the time nor the inclination to describe to you the hideousness that came in the wake of Buddhism. The most hideous ceremonies, the most horrible, the most obscene books that human hands ever wrote or the human brain ever conceived, the most bestial forms that ever passed under the name of religion, have all been the creation of degraded Buddhism.
But India has to live, and the spirit of the Lords descended again. He who declared, "I will come whenever virtue subsides", came again, and this time the manifestation was in the South, and up rose that young Brahmin of whom it has been declared that at the age of sixteen he had completed all his writings; the marvellous boy Shankaracharya arose. The writings of this boy of sixteen are the wonders of the modern world, and so was the boy. He wanted to bring back the Indian world to its pristine purity, but think of the amount of the task before him. I have told you a few points about the state of things that existed in India. All these horrors that you are trying to reform are the outcome of that reign of degradation. The Tartars and the Baluchis and all the hideous races of mankind came to India and became Buddhists, and assimilated with us, and brought their national customs, and the whole of our national life became a huge page of the most horrible and the most bestial customs. That was the inheritance which that boy got from the Buddhists, and from that time to this, the whole work in India is a reconquest of this Buddhistic degradation by the Vedanta. It is still going on, it is not yet finished. Shankara came, a great philosopher, and showed that the real essence of Buddhism and that of the Vedanta are not very different, but that the disciples did not understand the Master and have degraded themselves, denied the existence of the soul and of God, and have become atheists. That was what Shankara showed, and all the Buddhists began to come back to the old religion. But then they had become accustomed to all these forms; what could be done?
Then came the brilliant Râmânuja. Shankara, with his great intellect, I am afraid, had not as great a heart. Ramanuja's heart was greater. He felt for the downtrodden, he sympathised with them. He took up the ceremonies, the accretions that had gathered, made them pure so far as they could be, and instituted new ceremonies, new methods of worship, for the people who absolutely required them. At the same time he opened the door to the highest; spiritual worship from the Brahmin to the Pariah. That was Ramanuja's work. That work rolled on, invaded the North, was taken up by some great leaders there; but that was much later, during the Mohammedan rule; and the brightest of these prophets of comparatively modern times in the North was Chaitanya.
You may mark one characteristic since the time of Ramanuja — the opening of the door of spirituality to every one. That has been the watchword of all prophets succeeding Ramanuja, as it had been the watchword of all the prophets before Shankara. I do not know why Shankara should be represented as rather exclusive; I do not find anything in his writings which is exclusive. As in the case of the declarations of the Lord Buddha, this exclusiveness that has been attributed to Shankara's teachings is most possibly not due to his teachings, but to the incapacity of his disciples. This one great Northern sage, Chaitanya, represented the mad love of the Gopis. Himself a Brahmin, born of one of the most rationalistic families of the day, himself a professor of logic fighting and gaining a word-victory — for, this he had learnt from his childhood as the highest ideal of life and yet through the mercy of some sage the whole life of that man became changed; he gave up his fight, his quarrels, his professorship of logic and became one of the greatest teachers of Bhakti the world has ever known — mad Chaitanya. His Bhakti rolled over the whole land of Bengal, bringing solace to every one. His love knew no bounds. The saint or the sinner, the Hindu or the Mohammedan, the pure or the impure, the prostitute, the streetwalker — all had a share in his love, all had a share in his mercy: and even to the present day, although greatly degenerated, as everything does become in time, his sect is the refuge of the poor, of the downtrodden, of the outcast, of the weak, of those who have been rejected by all society. But at the same time I must remark for truth's sake that we find this: In the philosophic sects we find wonderful liberalisms. There is not a man who follows Shankara who will say that all the different sects of India are really different. At the same time he was a tremendous upholder of exclusiveness as regards caste. But with every Vaishnavite preacher we find a wonderful liberalism as to the teaching of caste questions, but exclusiveness as regards religious questions.
The one had a great head, the other a large heart, and the time was ripe for one to be born, the embodiment of both this head and heart; the time was ripe for one to be born who in one body would have the brilliant intellect of Shankara and the wonderfully expansive, infinite heart of Chaitanya; one who would see in every sect the same spirit working, the same God; one who would see God in every being, one whose heart would weep for the poor, for the weak, for the outcast, for the downtrodden, for every one in this world, inside India or outside India; and at the same time whose grand brilliant intellect would conceive of such noble thoughts as would harmonise all conflicting sects, not only in India but outside of India, and bring a marvellous harmony, the universal religion of head and heart into existence. Such a man was born, and I had the good fortune to sit at his feet for years. The time was ripe, it was necessary that such a man should be born, and he came; and the most wonderful part of it was that his life's work was just near a city which was full of Western thought, a city which had run mad after these occidental ideas, a city which had become more Europeanised than any other city in India. There he lived, without any book-learning whatsoever; this great intellect never learnt even to write his own name, but the most graduates of our university found in him an intellectual giant. He was a strange man, this Shri Ramakrishna Paramahamsa. It is a long, long story, and I have no time to tell anything about him tonight. Let me now only mention the great Shri Ramakrishna, the fulfilment of the Indian sages, the sage for the time, one whose teaching is just now, in the present time, most beneficial. And mark the divine power working behind the man. The son of a poor priest, born in an out-of-the-way village, unknown and unthought of, today is worshipped literally by thousands in Europe and America, and tomorrow will be worshipped by thousands more. Who knows the plans of the Lord!
Now, my brothers, if you do not see the hand, the finger of Providence, it is because you are blind, born blind indeed. If time comes, and another opportunity, I will speak to you more fully about him. Only let me say now that if I have told you one word of truth, it was his and his alone, and if I have told you many things which were not true, which were not correct, which were not beneficial to the human race, they were all mine, and on me is the responsibility.
Notes
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».