Майя и эволюция представления о Боге
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
ГЛАВА IV
МАЙЯ И ЭВОЛЮЦИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О БОГЕ
( Прочитано в Лондоне 20 октября 1896 г. )
Мы видели, каким образом идея Майи, составляющая, так сказать, один из основных постулатов адвайта-веданты, в зародышевой форме присутствует уже в Самхитах, и что в действительности все идеи, развитые в Упанишадах, в той или иной форме уже содержатся в Самхитах. Большинство из вас к этому времени уже знакомо с понятием майи и знает, что его иногда ошибочно объясняют как иллюзию, так что когда говорится, что вселенная есть майя, это тоже приходится объяснять как нечто иллюзорное. Подобный перевод этого слова ни удачен, ни точен. Майя — не теория; это просто констатация фактов о вселенной такой, какова она есть, и чтобы понять майю, нам следует обратиться к Самхитам и начать с самого зародыша этого понятия.
Мы видели, как возникла идея дэвов. Вместе с тем нам известно, что поначалу эти дэвы были лишь могущественными существами — и ничем более. Большинство из вас приходит в ужас, когда читает древние священные тексты — будь то греческие, еврейские, персидские или иные, — обнаруживая, что древние боги порой совершали поступки, кажущиеся нам весьма отталкивающими. Но читая эти книги, мы совершенно забываем, что являемся людьми девятнадцатого века, тогда как те боги были существами, жившими тысячи лет тому назад. Мы также забываем, что люди, поклонявшиеся этим богам, не находили в их характерах ничего несообразного, ничего пугающего — ибо те боги были очень похожи на них самих. Позволю себе также заметить, что именно в этом и состоит тот великий урок, который нам предстоит усваивать всю нашу жизнь. Судя о других, мы всегда судим их по собственным меркам. А это не так, как должно быть. Каждый должен судиться по собственному идеалу, а не по чужому. В наших отношениях с ближними мы постоянно допускаем эту ошибку, и я убеждён, что подавляющее большинство наших ссор между собою возникает именно по этой единственной причине: мы всегда пытаемся судить чужих богов по нашим богам, чужие идеалы — по нашим идеалам, чужие побуждения — по нашим побуждениям. В известных обстоятельствах я мог бы поступить известным образом, и когда я вижу другого человека, избирающего тот же путь, то думаю, что им руководит та же причина, — и не догадываюсь, что хотя следствие может быть одинаковым, оно может иметь многие иные причины. Он мог совершить свой поступок под влиянием совершенно иного побуждения, чем то, которое побудило к нему меня. Поэтому, судя о древних религиях, мы не должны занимать позицию, к которой склонны сами, но должны переноситься в образ мысли и жизни тех давних времён.
Идея жестокого и беспощадного Иеговы из Ветхого Завета напугала многих — но почему? Какое право имеют они предполагать, что Иегова древних евреев должен соответствовать привычному представлению о Боге нынешних дней? И вместе с тем мы не должны забывать, что придут люди после нас, которые будут смеяться над нашими религиозными представлениями и представлениями о Боге точно так же, как мы смеёмся над представлениями древних. Тем не менее через все эти различные концепции проходит золотая нить единства, и цель Веданты — обнаружить эту нить. «Я есть нить, пронизывающая все эти различные идеи, каждая из которых подобна жемчужине», — говорит Господь Кришна; и долг Веданты — установить эту связующую нить, сколь бы несообразными или отталкивающими ни казались эти идеи при оценке их с позиций сегодняшнего дня. В обрамлении своих эпох эти идеи были гармоничны и не более безобразны, чем наши нынешние идеи. Безобразие становится очевидным лишь тогда, когда мы пытаемся вырвать их из исторического контекста и приложить к нашим собственным нынешним обстоятельствам. Ибо старая обстановка мертва и ушла в прошлое. Подобно тому как древний еврей развился в проницательного, современного, острого умом еврея, а древний ариец — в интеллектуального индуса, точно так же вырос Иегова и выросли дэвы.
Великая ошибка состоит в том, что мы признаём эволюцию поклоняющихся, не признавая при этом эволюции Того, Кому поклоняются. Ему не приписывают того роста, которого достигли Его почитатели. Иными словами, вы и я, воплощая собою идеи, выросли; эти боги тоже, воплощая собою идеи, выросли. Вам это может показаться несколько странным — что Бог может расти. Он не может. Он неизменен. В том же смысле подлинный человек никогда не растёт. Но представления человека о Боге постоянно меняются и расширяются. Позднее мы увидим, что подлинный человек, стоящий за каждым из этих человеческих проявлений, недвижим, неизменен, чист и всегда совершенен; и точно так же наше представление о Боге есть лишь проявление — наше собственное творение. За ним стоит подлинный Бог, никогда не меняющийся, вечно чистый, неизменный. Но проявление всегда меняется, всё полнее раскрывая стоящую за ним реальность. Когда оно раскрывает больше лежащей в основе истины, это называется прогрессом; когда оно больше скрывает её — это называется регрессом. Таким образом, по мере того как мы растём, растут и боги. С обычной точки зрения, подобно тому как мы раскрываемся по мере своего развития, так и боги раскрывают себя.
Теперь мы можем перейти к пониманию теории майи. Во всех краях мира стоит на обсуждении один вопрос: почему во вселенной существует разлад? Почему во вселенной есть это зло? Этот вопрос мы не встречаем на самых ранних ступенях примитивных религиозных представлений, ибо мир не казался несообразным первобытному человеку. Обстоятельства не были для него дисгармоничными; не было столкновения мнений; для него не было противоборства добра и зла. Было лишь ощущение в его собственном сердце чего-то, что говорило «да», и чего-то, что говорило «нет». Первобытный человек был человеком порыва. Он делал то, что приходило ему в голову, и старался воплотить через свои мышцы всякую мысль, приходившую ему в ум, и никогда не останавливался, чтобы судить, и редко пытался сдерживать свои порывы. Так же было и с богами — они тоже были существами порыва. Индра приходит и сокрушает силы демонов. Иегова доволен одним человеком и недоволен другим — по причинам, которых никто не знает и не спрашивает. Привычки к исследованию тогда ещё не было, и что бы он ни делал, признавалось правильным. Не было понятий о добре и зле. Дэвы совершали многие дурные поступки в нашем смысле слова; снова и снова Индра и другие боги совершали весьма дурные деяния, но у поклонников Индры не возникало понятий о дурном и злом, поэтому они и не задавали вопросов.
С развитием этических представлений началась борьба. В человеке пробудилось некое чувство, называемое в разных языках и у разных народов по-разному. Назовите его голосом Бога, результатом прежнего воспитания или как вам угодно, — но его действие состояло в том, что оно обладало сдерживающей силой по отношению к природным порывам человека. В нашем сознании есть один порыв, говорящий: «делай». За ним возникает другой голос, говорящий: «не делай». В нашем сознании есть одна совокупность идей, всегда стремящаяся вырваться наружу через каналы чувств, и за нею, пусть тонкий и слабый, звучит бесконечно малый голос, говорящий: «не выходи вовне». Два прекрасных санскритских слова для этих явлений — пра́врити и ни́врити, «движение вперёд по кругу» и «движение внутрь по кругу». Обычно нашими действиями управляет именно движение вперёд. Религия начинается с движения внутрь. Религия начинается с этого «не делай». Духовная жизнь начинается с этого «не делай». Когда «не делай» ещё нет, религия не началась. И вот это «не делай» пришло, побуждая идеи людей расти, несмотря на те воинственные богов, которым они поклонялись.
В сердцах людей пробудилась малая любовь. Поначалу она была совсем невелика и даже теперь не намного значительнее. Сперва она была ограничена племенем, охватывая, быть может, лишь членов одного племени; эти боги любили свои племена, и каждый бог был племенным богом, покровителем своего племени. И порой члены племени начинали думать о себе как о потомках своего бога, подобно тому как кланы у разных народов считают себя общими потомками человека, бывшего основателем клана. В древние времена, да и поныне, находились люди, притязавшие на происхождение не только от этих племенных богов, но и от Солнца и Луны. Вы читаете в древних санскритских книгах о великих героических государях солнечной и лунной династий. Они были первоначально поклонниками Солнца и Луны и постепенно стали считать себя потомками бога Солнца, бога Луны и так далее. Итак, когда эти племенные идеи начали развиваться, в людях пробудилась малая любовь, появилось некоторое чувство долга по отношению друг к другу, зачатки общественного устройства. Тогда, естественно, возник вопрос: как нам жить вместе, не проявляя терпения и снисхождения? Как один человек может жить с другим, не обуздывая порой своих порывов, не сдерживая себя, не удерживаясь от поступков, к которым побуждает его ум? Это невозможно. Так возникает понятие об ограничении. Весь общественный уклад основан на этом понятии ограничения, и все мы знаем, что мужчина или женщина, не усвоившие великого урока терпения и снисхождения, ведут самую несчастную жизнь.
Теперь, когда эти религиозные идеи пришли, в разуме человечества забрезжил проблеск чего-то более высокого и более этичного. Старые боги оказались несообразны — эти шумные, воинственные, пьянствующие, поедающие говядину боги древних, — чья радость состояла в запахе жертвенного огня и в возлияниях крепкого хмельного напитка. Порой Индра напивался так, что падал на землю и бормотал что-то бессвязное. Этих богов уже нельзя было терпеть. Возникла привычка доискиваться до мотивов поступков, и боги тоже должны были подвергнуться этому исследованию. Стали требовать объяснения тому или иному действию, а объяснения не находилось. Поэтому человек отверг этих богов — вернее, выработал более высокие представления о них. Он как бы обозрел все деяния и качества богов и отверг то, что не мог привести в согласие, а то, что мог понять, сохранил и объединил под одним именем — Дева-дева, Бог богов. Бог, достойный поклонения, был уже не простым символом силы; от него требовалось нечто большее. Он был этическим богом; он любил человечество и творил добро для него. Но идея бога всё ещё сохранялась. Его этическое значение возрастало, и возрастало его могущество. Он стал наиболее этическим существом во вселенной и вместе с тем почти всемогущим.
Но всё эта штопка была непригодна. По мере того как объяснение принимало всё большие размеры, трудность, которую оно пыталось разрешить, возрастала в той же мере. Если качества бога росли в арифметической прогрессии, трудность и сомнение возрастали в прогрессии геометрической. Трудность с Иеговой была ничтожна в сравнении с трудностью, связанной с Богом вселенной, и вопрос этот остаётся без ответа по сей день. Почему под властью всемогущего и вселюбящего Бога вселенной дьявольское должно быть допущено к существованию? Почему несчастья несравнимо больше, чем счастья, и почему зла несравнимо больше, чем добра? Можно закрывать на всё это глаза, но факт остаётся фактом: мир этот ужасен. В лучшем случае это Тантал в аду. Вот мы с нашими сильными порывами и ещё более сильной жаждой чувственных наслаждений — и неспособностью их утолить. Нас захлёстывает волна, толкающая нас вперёд вопреки нашей воле, и едва мы делаем один шаг, как следует удар. Все мы обречены жить здесь, подобно Танталу. В нашем разуме возникают идеалы, далеко превосходящие пределы чувственных идеалов, но когда мы стремимся выразить их, нам это не удаётся. С другой стороны, нас давит окружающая нас косная масса. Но если я откажусь от всякого идеализма и буду просто влачить существование в этом мире, моё бытие будет бытием скотины — я опущусь и унижусь. Ни тот ни другой путь не ведёт к счастью. Несчастье — удел тех, кто доволен прозябанием в этом мире, будучи рождён таким, каков он есть. Несравнимо большее несчастье — удел тех, кто осмеливается встать на защиту истины и высших ценностей и кто осмеливается требовать чего-то более высокого, чем просто скотская жизнь здесь. Таковы факты; но объяснения нет — и быть не может. Но Веданта указывает выход. Вы должны иметь в виду, что мне придётся сообщить вам факты, которые порой вас напугают, но если вы запомните то, что я говорю, обдумаете это и усвоите, — оно станет вашим достоянием, оно поднимет вас выше и сделает способными понимать и жить в истине.
Итак, фактом является то, что мир этот — тантал в аду, что мы ничего не знаем об этой вселенной, и вместе с тем не можем сказать, что не знаем. Я не могу сказать, что эта цепь существует, когда думаю, что не знаю этого. Это может быть полным заблуждением моего мозга. Может быть, я всё время сплю и вижу сон. Мне снится, что я говорю с вами, а вы слушаете меня. Никто не может доказать, что это не сон. Сам мой мозг может быть сном, а что до этого — никто и никогда не видел собственного мозга. Мы все принимаем это на веру. Так и со всем остальным. Собственное своё тело я принимаю на веру. Вместе с тем я не могу сказать: «Я не знаю». Это стояние между знанием и незнанием, этот мистический сумрак, смешение истины и лжи — и место, где они встречаются, — никому не известно. Мы бредём среди сна. Полусонные, полубодрствующие, проводим всю нашу жизнь в тумане — такова участь каждого из нас. Такова участь всякого чувственного познания. Такова участь всей философии, всей хвалёной науки, всего хвалёного человеческого знания. Такова вселенная.
То, что вы называете материей, или духом, или умом, или как угодно иначе, — факт остаётся одним и тем же: нельзя сказать, что они существуют, нельзя сказать, что они не существуют. Нельзя сказать, что они едины, нельзя сказать, что они множественны. Эта вечная игра света и тьмы — неразличимая, неотделимая, неразрывная — существует всегда. Факт — и вместе с тем не факт; бодрствование — и вместе с тем сон. Это констатация фактов, и это и есть то, что называется майей. Мы рождаемся в этой майе, живём в ней, думаем в ней, видим в ней сны. Мы философствуем в ней, мы духовные люди в ней, мало того — мы демоны в этой майе и боги в этой майе. Как бы далеко вы ни простирали свои идеи, делая их всё выше и выше, называя их бесконечными или любым иным именем, — даже эти идеи находятся в пределах майи. Иначе быть не может, и всё человеческое знание есть обобщение этой майи, пытающейся познать её такой, какой она представляется. Это и есть работа Нама-Рупы — имени и формы. Всё, что имеет форму, всё, что вызывает в вашем уме представление, — находится в пределах майи; ибо всё, что ограничено законами времени, пространства и причинности, находится в пределах майи.
Возвратимся немного к тем ранним представлениям о Боге и посмотрим, что с ними стало. Мы немедленно видим, что понятие некоего Существа, которое вечно любит нас — вечно бескорыстно и всемогуще, правя этой вселенной, — не могло удовлетворить. «Где справедливый, милосердный Бог?» — спрашивал философ. Разве не видит Он, как миллионы и миллионы Его детей гибнут — в облике людей и животных; ибо кто может прожить хоть мгновение, не уничтожая других? Можете ли вы сделать вдох, не уничтожив тысячи жизней? Вы живёте, потому что миллионы умирают. Каждое мгновение вашей жизни, каждый ваш вздох — это смерть тысяч; каждое ваше движение — смерть миллионов. Каждый кусок, что вы едите, — смерть миллионов. Почему же они должны умирать? Существует старый софизм, что это — низшие существа. Допустим, что так — хотя это спорно, ибо кто знает, велик ли муравей больше человека или человек больше муравья? — кто может доказать это в ту или другую сторону? Не касаясь этого вопроса, даже допустив, что это очень низкие существа, — всё же: почему они должны умирать? Если они низшие, у них тем более основания жить. Почему нет? Потому что они живут более в чувствах, они ощущают удовольствие и боль в тысячу крат острее, чем вы или я. Кто из нас ест обед с тем же наслаждением, что собака или волк? Никто, ибо наша энергия направлена не в чувства, а в разум, в дух. Но у животных вся их душа — в чувствах, и они приходят в исступление и наслаждаются вещами, которые людям даже не снятся, а боль соразмерна наслаждению. Удовольствие и боль отмерены в равной мере. Если удовольствие, испытываемое животными, так много острее того, что испытывает человек, то из этого следует, что и чувство боли у животных столь же остро, если не острее, чем у человека. Итак, факт состоит в том, что боль и страдание, испытываемые людьми при умирании, у животных усилены в тысячу раз, и всё же мы убиваем их, нимало не заботясь об их муке. Это майя. И если предположить, что существует Личный Бог, подобный человеку, создавший всё, — так называемые объяснения и теории, пытающиеся доказать, что из зла рождается добро, недостаточны. Пусть из него рождается двадцать тысяч благ — но зачем им рождаться из зла? По такому принципу я мог бы перерезать горло ближнему, потому что хочу в полной мере насытить свои пять чувств. Это не довод. Почему добро должно приходить через зло? Вопрос остаётся без ответа, и ответить на него нельзя. Философия Индии была вынуждена это признать.
Веданта была (и остаётся) самой смелой системой религии. Она нигде не останавливалась, и у неё было одно преимущество. Не было никакой касты жрецов, стремившейся подавить каждого, кто пытался говорить правду. Всегда существовала полная религиозная свобода. В Индии оковы суеверия — социального свойства; здесь на Западе общество весьма свободно. Общественные установления в Индии очень строги, но религиозное мнение свободно. В Англии человек может одеваться как ему угодно и есть что угодно — никто не возражает; но если он пропускает посещение церкви, миссис Грэнди немедленно его осуждает. Ему приходится сначала соответствовать тому, что общество говорит о религии, и лишь затем он вправе помышлять об истине. В Индии же, напротив, если человек обедает с тем, кто не принадлежит к его касте, общество обрушивается на него со всей своей грозной силой и немедленно его сокрушает. Если он хочет одеться немного иначе, чем одевался его предок много веков назад, — он погиб. Я слышал об одном человеке, которого общество изгнало за то, что он проехал несколько миль, чтобы увидеть первый железнодорожный поезд. Ну, будем считать, что это неправда! Но в религии мы находим атеистов, материалистов и буддистов, учения, мнения и измышления всех фаз и разновидностей — некоторые самого поразительного свойства, — существующие бок о бок. Проповедники всех сект странствуют, проповедуя и привлекая последователей, и у самых ворот храмов богов брахманы — к их чести будь сказано — позволяют даже материалистам стоять и излагать свои мнения.
Будда умер в преклонном возрасте. Вспоминаю одного своего друга, великого американского учёного, который любил читать жизнеописание Будды. Ему не нравилась смерть Будды, потому что тот не был распят. Какое ложное представление! Чтобы быть великим, человек должен быть убит! Подобные идеи никогда не укоренялись в Индии. Этот великий Будда путешествовал по всей Индии, обличая её богов и даже Бога вселенной, и тем не менее дожил до глубокой старости. Восемьдесят лет он прожил и успел обратить половину страны.
Были затем и чарваки, проповедовавшие ужасные вещи — самый откровенный, нескрываемый материализм, который в девятнадцатом веке не решаются открыто проповедовать. Этим чарвакам дозволялось проповедовать из храма в храм, из города в город, что религия есть сплошная чепуха, что это — жреческий обман, что Веды суть слова и писания глупцов, мошенников и демонов, и что нет ни Бога, ни вечной души. Если бы душа существовала, почему она не возвращается после смерти, влекомая любовью к жене и детям? Их мысль была такова: если душа существует, она должна и после смерти продолжать любить и желать хорошей еды и нарядных одежд. И однако же никто не причинял этим чарвакам вреда.
Итак, Индия всегда обладала этим великолепным представлением о религиозной свободе, и вы должны помнить, что свобода есть первое условие роста. То, что вы не сделаете свободным, никогда не вырастет. Мысль о том, что вы можете заставить других расти и помочь их росту, что вы можете направлять и руководить ими, сохраняя при этом за собой свободу учителя, — это вздор, опасная ложь, задержавшая развитие миллионов и миллионов людей в этом мире. Дайте людям свет свободы. Это единственное условие роста.
Мы в Индии предоставили свободу в духовных делах — и по сей день обладаем огромной духовной силой в религиозной мысли. Вы предоставляете ту же свободу в общественных делах — и у вас великолепное общественное устройство. Мы не дали никакой свободы развитию общественных дел — и у нас искалеченное общество. Вы никогда не давали свободы в делах религиозных, а насаждали свои верования огнём и мечом — и в результате религия в европейском сознании есть чахлое, вырожденное растение. В Индии нам надо снять оковы с общества; в Европе цепи должны быть сброшены с ног духовного прогресса. Тогда наступит чудесный расцвет и развитие человека. Если мы обнаружим, что через все эти направления развития — духовное, нравственное и общественное — проходит некое единство, мы увидим, что религия в полном смысле слова должна войти в общество и в нашу повседневную жизнь. В свете Веданты вы поймёте, что все науки суть лишь проявления религии, как и всё, что существует в этом мире.
Мы видим, таким образом, что науки были построены через свободу; и в них мы имеем два ряда мнений — один обличительный и разрушительный, другой положительный и созидательный. Весьма любопытный факт состоит в том, что они существуют в каждом обществе. Предположим, что в обществе есть какое-то зло, — вы немедленно увидите, как одна группа поднимается и обличает его с ожесточённой яростью, которая порой вырождается в фанатизм. В каждом обществе есть фанатики, и женщины нередко примыкают к этим обличениям в силу своей порывистой природы. Каждый фанатик, поднимающийся с обличением чего-либо, может найти последователей. Разрушать очень легко; безумец может разрушить всё что угодно, но ему было бы трудно что-нибудь создать. Эти фанатики, быть может, делают некоторое добро в меру своего разумения, но несравнимо больше вреда. Ведь общественные установления не создаются в один день, и изменить их — значит устранить причину. Предположим, что есть некое зло; обличать его не значит уничтожить его, надо взяться за корень. Сначала найдите причину, затем устраните её — и следствие тоже устранится. Одни обличения не произведут никакого действия, если только не породят несчастье.
Были и другие — с сочувствием в сердце, понимавшие, что надо идти в глубь причины: это были великие святые. Один факт вы должны помнить: все великие учители мира заявляли, что пришли не разрушить, но исполнить. Нередко это не понималось, и их терпимость воспринималась как недостойный компромисс с господствующими народными мнениями. Даже и теперь вы порой слышите, что эти пророки и великие учители были трусоваты и не решались говорить и делать то, что считали правильным; но это не так. Фанатики плохо понимают бесконечную силу любви в сердцах этих великих мудрецов, смотревших на жителей мира сего как на своих детей. Они были истинными отцами, истинными богами, исполненными бесконечного сочувствия и терпения ко всем; они были готовы терпеть и прощать. Они знали, как должно развиваться человеческое общество, и терпеливо, медленно, верно применяли свои средства — не обличая и не пугая людей, но мягко и ласково ведя их вверх шаг за шагом. Таковы были составители Упанишад. Они прекрасно знали, что старые представления о Боге не согласуются с развитыми этическими идеями того времени; они прекрасно знали, что в проповеди атеистов содержится немало истины — нет, великие крупицы истины; но вместе с тем они понимали, что те, кто желал разрубить нить, скреплявшую жемчужины, кто хотел строить новое общество в воздухе, непременно потерпят неудачу.
Мы никогда не строим заново — мы просто меняем места; у нас не может быть ничего нового — мы лишь меняем положение вещей. Семя вырастает в дерево — терпеливо и неспешно; мы должны направлять наши усилия к истине и исполнять истину, которая существует, а не пытаться создавать новые истины. Поэтому вместо того, чтобы обличать эти старые представления о Боге как не соответствующие новому времени, древние мудрецы начали отыскивать в них заключённую реальность. Плодом этого и стала философия Веданты, и из старых божеств, из монотеистического Бога, Властелина вселенной, они извлекли ещё более и более высокие идеи в том, что называется Безличным Абсолютом; они обнаружили единство, пронизывающее всю вселенную.
Тот, кто в этом мире многообразия видит То Единое, пронизывающее всё, — в этом мире смерти кто находит ту Единую Бесконечную Жизнь, — и в этом мире бесчувствия и неведения кто находит тот Единый Свет и Знание, — тому принадлежит вечный мир. Никому иному, никому иному.
English
CHAPTER IV
MAYA AND THE EVOLUTION OF THE CONCEPTION OF GOD
( Delivered in London, 20th October 1896 )
We have seen how the idea of Mâyâ, which forms, as it were, one of the basic doctrines of the Advaita Vedanta, is, in its germs, found even in the Samhitâs, and that in reality all the ideas which are developed in the Upanishads are to be found already in the Samhitas in some form or other. Most of you are by this time familiar with the idea of Maya, and know that it is sometimes erroneously explained as illusion, so that when the universe is said to be Maya, that also has to be explained as being illusion. The translation of the word is neither happy nor correct. Maya is not a theory; it is simply a statement of facts about the universe as it exists, and to understand Maya we must go back to the Samhitas and begin with the conception in the germ.
We have seen how the idea of the Devas came. At the same time we know that these Devas were at first only powerful beings, nothing more. Most of you are horrified when reading the old scriptures, whether of the Greeks, the Hebrews, the Persians, or others, to find that the ancient gods sometimes did things which, to us, are very repugnant. But when we read these books, we entirely forget that we are persons of the nineteenth century, and these gods were beings existing thousands of years ago. We also forget that the people who worshipped these gods found nothing incongruous in their characters, found nothing to frighten them, because they were very much like themselves. I may also remark that that is the one great lesson we have to learn throughout our lives. In judging others we always judge them by our own ideals. That is not as it should be. Everyone must be judged according to his own ideal, and not by that of anyone else. In our dealings with our fellow-beings we constantly labour under this mistake, and I am of opinion that the vast majority of our quarrels with one another arise simply from this one cause that we are always trying to judge others' gods by our own, others' ideals by our ideals, and others' motives by our motives. Under certain circumstances I might do a certain thing, and when I see another person taking the same course I think he has also the same motive actuating him, little dreaming that although the effect may be the same, yet many other causes may produce the same thing. He may have performed the action with quite a different motive from that which impelled me to do it. So in judging of those ancient religions we must not take the standpoint to which we incline, but must put ourselves into the position of thought and life of those early times.
The idea of the cruel and ruthless Jehovah in the Old Testament has frightened many — but why? What right have they to assume that the Jehovah of the ancient Jews must represent the conventional idea of the God of the present day? And at the same time, we must not forget that there will come men after us who will laugh at our ideas of religion and God in the same way that we laugh at those of the ancients. Yet, through all these various conceptions runs the golden thread of unity, and it is the purpose of the Vedanta to discover this thread. "I am the thread that runs through all these various ideas, each one of which is; like a pearl," says the Lord Krishna; and it is the duty of Vedanta to establish this connecting thread, how ever incongruous or disgusting may seem these ideas when judged according to the conceptions of today. These ideas, in the setting of past times, were harmonious and not more hideous than our present ideas. It is only when we try to take them out of their settings and apply to our own present circumstances that the hideousness becomes obvious. For the old surroundings are dead and gone. Just as the ancient Jew has developed into the keen, modern, sharp Jew, and the ancient Aryan into the intellectual Hindu similarly Jehovah has grown, and Devas have grown.
The great mistake is in recognising the evolution of the worshippers, while we do not acknowledge the evolution of the Worshipped. He is not credited with the advance that his devotees have made. That is to say, you and I, representing ideas, have grown; these gods also, as representing ideas, have grown. This may seem somewhat curious to you — that God can grow. He cannot. He is unchangeable. In the same sense the real man never grows. But man's ideas of God are constantly changing and expanding. We shall see later on how the real man behind each one of these human manifestations is immovable, unchangeable, pure, and always perfect; and in the same way the idea that we form of God is a mere manifestation, our own creation. Behind that is the real God who never changes, the ever pure, the immutable. But the manifestation is always changing revealing the reality behind more and more. When it reveals more of the fact behind, it is called progression, when it hides more of the fact behind, it is called retrogression. Thus, as we grow, so the gods grow. From the ordinary point of view, just as we reveal ourselves as we evolve, so the gods reveal themselves.
We shall now be in a position to understand the theory of Maya. In all the regions of the world the one question they propose to discuss is this: Why is there disharmony in the universe? Why is there this evil in the universe? We do not find this question in the very inception of primitive religious ideas, because the world did not appear incongruous to the primitive man. Circumstances were not inharmonious for him; there was no dash of opinions; to him there was no antagonism of good and evil. There was merely a feeling in his own heart of something which said yea, and something which said nay. The primitive man was a man of impulse. He did what occurred to him, and tried to bring out through his muscles whatever thought came into his mind, and he never stopped to judge, and seldom tried to check his impulses. So with the gods, they were also creatures of impulse. Indra comes and shatters the forces of the demons. Jehovah is pleased with one person and displeased with another, for what reason no one knows or asks. The habit of inquiry had not then arisen, and whatever he did was regarded as right. There was no idea of good or evil. The Devas did many wicked things in our sense of the word; again and again Indra and other gods committed very wicked deeds, but to the worshippers of Indra the ideas of wickedness and evil did not occur, so they did not question them.
With the advance of ethical ideas came the fight. There arose a certain sense in man, called in different languages and nations by different names. Call it the voice of God, or the result of past education, or whatever else you like, but the effect was this that it had a checking power upon the natural impulses of man. There is one impulse in our minds which says, do. Behind it rises another voice which says, do not. There is one set of ideas in our mind which is always struggling to get outside through the channels of the senses, and behind that, although it may be thin and weak, there is an infinitely small voice which says, do not go outside. The two beautiful Sanskrit words for these phenomena are Pravritti and Nivritti, "circling forward" and "circling inward". It is the circling forward which usually governs our actions. Religion begins with this circling inward. Religion begins with this "do not". Spirituality begins with this "do not". When the "do not" is not there, religion has not begun. And this "do not" came, causing men's ideas to grow, despite the fighting gods which they had worshipped.
A little love awoke in the hearts of mankind. It was very small indeed, and even now it is not much greater. It was at first confined to a tribe embracing perhaps members of the same tribe; these gods loved their tribes and each god was a tribal god, the protector of that tribe. And sometimes the members of a tribe would think of themselves as the descendants of their god, just as the clans in different nations think that they are the common descendants of the man who was the founder of the clan. There were in ancient times, and are even now, some people who claim to be descendants not only of these tribal gods, but also of the Sun and the Moon. You read in the ancient Sanskrit books of the great heroic emperors of the solar and the lunar dynasties. They were first worshippers of the Sun and the Moon, and gradually came to think of themselves as descendants of the god of the Sun of the Moon, and so forth. So when these tribal ideas began to grow there came a little love, some slight idea of duty towards each other, a little social organisation. Then, naturally, the idea came: How can we live together without bearing and forbearing? How can one man live with another without having some time or other to check his impulses, to restrain himself, to forbear from doing things which his mind would prompt him to do? It is impossible. Thus comes the idea of restraint. The whole social fabric is based upon that idea of restraint, and we all know that the man or woman who has not learnt the great lesson of bearing and forbearing leads a most miserable life.
Now, when these ideas of religion came, a glimpse of something higher, more ethical, dawned upon the intellect of mankind. The old gods were found to be incongruous — these boisterous, fighting, drinking, beef-eating gods of the ancients — whose delight was in the smell of burning flesh and libations of strong liquor. Sometimes Indra drank so much that he fell upon the ground and talked unintelligibly. These gods could no longer be tolerated. The notion had arisen of inquiring into motives, and the gods had to come in for their share of inquiry. Reason for such-and-such actions was demanded and the reason was wanting. Therefore man gave up these gods, or rather they developed higher ideas concerning them. They took a survey, as it were, of all the actions and qualities of the gods and discarded those which they could not harmonise, and kept those which they could understand, and combined them, labelling them with one name, Deva-deva, the God of gods. The god to be worshipped was no more a simple symbol of power; something more was required than that. He was an ethical god; he loved mankind, and did good to mankind. But the idea of god still remained. They increased his ethical significance, and increased also his power. He became the most ethical being in the universe, as well as almost almighty.
But all this patchwork would not do. As the explanation assumed greater proportions, the difficulty which it sought to solve did the same. If the qualities of the god increased in arithmetical progression, the difficulty and doubt increased in geometrical progression. The difficulty of Jehovah was very little beside the difficulty of the God of the universe, and this question remains to the present day. Why under the reign of an almighty and all-loving God of the universe should diabolical things be allowed to remain? Why so much more misery than happiness, and so much more wickedness than good? We may shut our eyes to all these things, but the fact still remains that this world is a hideous world. At best, it is the hell of Tantalus. Here we are with strong impulses and stronger cravings for sense-enjoyments, but cannot satisfy them. There rises a wave which impels us forward in spite of our own will, and as soon as we move one step, comes a blow. We are all doomed to live here like Tantalus. Ideals come into our head far beyond the limit of our sense-ideals, but when we seek to express them, we cannot do so. On the other hand, we are crushed by the surging mass around us. Yet if I give up all ideality and merely struggle through this world, my existence is that of a brute, and I degenerate and degrade myself. Neither way is happiness. Unhappiness is the fate of those who are content to live in this world, born as they are. A thousand times greater misery is the fate of those who dare to stand forth for truth and for higher things and who dare to ask for something higher than mere brute existence here. These are facts; but there is no explanation — there cannot be any explanation. But the Vedanta shows the way out. You must bear in mind that I have to tell you facts that will frighten you sometimes, but if you remember what I say, think of it, and digest it, it will be yours, it will raise you higher, and make you capable of understanding and living in truth.
Now, it is a statement of fact that this world is a Tantalus's hell, that we do not know anything about this universe, yet at the same time we cannot say that we do not know. I cannot say that this chain exists, when I think that I do not know it. It may be an entire delusion of my brain. I may be dreaming all the time. I am dreaming that I am talking to you, and that you are listening to me. No one can prove that it is not a dream. My brain itself may be a dream, and as to that no one has ever seen his own brain. We all take it for granted. So it is with everything. My own body I take for granted. At the same time I cannot say, I do not know. This standing between knowledge and ignorance, this mystic twilight, the mingling of truth and falsehood — and where they meet — no one knows. We are walking in the midst of a dream. Half sleeping, half waking, passing all our lives in a haze; this is the fate of everyone of us. This is the fate of all sense-knowledge. This is the fate of all philosophy, of all boasted science, of all boasted human knowledge. This is the universe.
What you call matter, or spirit, or mind, or anything else you may like to call them, the fact remains the same: we cannot say that they are, we cannot say that they are not. We cannot say they are one, we cannot say they are many. This eternal play of light and darkness — indiscriminate, indistinguishable, inseparable — is always there. A fact, yet at the same time not a fact; awake and at the same time asleep. This is a statement of facts, and this is what is called Maya. We are born in this Maya, we live in it, we think in it, we dream in it. We are philosophers in it, we are spiritual men in it, nay, we are devils in this Maya, and we are gods in this Maya. Stretch your ideas as far as you can make them higher and higher, call them infinite or by any other name you please, even these ideas are within this Maya. It cannot be otherwise, and the whole of human knowledge is a generalization of this Maya trying to know it as it appears to be. This is the work of Nâma-Rupa — name and form. Everything that has form, everything that calls up an idea in your mind, is within Maya; for everything that is bound by the laws of time, space, and causation is within Maya.
Let us go back a little to those early ideas of God and see what became of them. We perceive at once that the idea of some Being who is eternally loving us — eternally unselfish and almighty, ruling this universe — could not satisfy. "Where is the just, merciful God?" asked the philosopher. Does He not see millions and millions of His children perish, in the form of men and animals; for who can live one moment here without killing others? Can you draw a breath without destroying thousands of lives? You live, because, millions die. Every moment of your life, every breath that you breathe, is death to thousands; every movement that you make is death to millions. Every morsel that you eat is death to millions. Why should they die? There is an old sophism that they are very low existences. Supposing they are — which is questionable, for who knows whether the ant is greater than the man, or the man than the ant — who can prove one way or the other? Apart from that question, even taking it for granted that these are very low beings, still why should they die? If they are low, they have more reason to live. Why not? Because they live more in the senses, they feel pleasure and pain a thousandfold more than you or I can do. Which of us eats a dinner with the same gusto as a dog or wolf? None, because our energies are not in the senses; they are in the intellect, in the spirit. But in animals, their whole soul is in the senses, and they become mad and enjoy things which we human beings never dream of, and the pain is commensurate with the pleasure. Pleasure and pain are meted out in equal measure. If the pleasure felt by animals is so much keener than that felt by man, it follows that the animals' sense of pain is as keen, if not keener than man's. So the fact is, the pain and misery men feel in dying is intensified a thousandfold in animals, and yet we kill them without troubling ourselves about their misery. This is Maya. And if we suppose there is a Personal God like a human being, who made everything, these so-called explanations and theories which try to prove that out of evil comes good are not sufficient. Let twenty thousand good things come, but why should they come from evil? On that principle, I might cut the throats of others because I want the full pleasure of my five senses. That is no reason. Why should good come through evil? The question remains to be answered, and it cannot be answered. The philosophy of India was compelled to admit this.
The Vedanta was (and is) the boldest system of religion. It stopped nowhere, and it had one advantage. There was no body of priests who sought to suppress every man who tried to tell the truth. There was always absolute religious freedom. In India the bondage of superstition is a social one; here in the West society is very free. Social matters in India are very strict, but religious opinion is free. In England a man may dress any way he likes, or eat what he lilies — no one objects; but if he misses attending church, then Mrs. Grundy is down on him. He has to conform first to what society says on religion, and then he may think of the truth. In India, on the other hand, if a man dines with one who does not belong to his own caste, down comes society with all its terrible powers and crushes him then and there. If he wants to dress a little differently from the way in which his ancestor dressed ages ago, he is done for. I have heard of a man who was cast out by society because he went several miles to see the first railway train. Well, we shall presume that was not true! But in religion, we find atheists, materialists, and Buddhists, creeds, opinions, and speculations of every phase and variety, some of a most startling character, living side by side. Preachers of all sects go about reaching and getting adherents, and at the very gates of the temples of gods, the Brâhmins — to their credit be it said — allow even the materialists to stand and give forth their opinions.
Buddha died at a ripe old age. I remember a friend of mine, a great American scientist, who was fond of reading his life. He did not like the death of Buddha, because he was not crucified. What a false idea! For a man to be great he must be murdered! Such ideas never prevailed in India. This great Buddha travelled all over India, denouncing her gods and even the God of the universe, and yet he lived to a good old age. For eighty years he lived, and had converted half the country.
Then, there were the Chârvâkas, who preached horrible things, the most rank, undisguised materialism, such as in the nineteenth century they dare not openly preach. These Charvakas were allowed to preach from temple to temple, and city to city, that religion was all nonsense, that it was priestcraft, that the Vedas were the words and writings of fools, rogues, and demons, and that there was neither God nor an eternal soul. If there was a soul, why did it not come back after death drawn by the love of wife and child. Their idea was that if there was a soul it must still love after death, and want good things to eat and nice dress. Yet no one hurt these Charvakas.
Thus India has always had this magnificent idea of religious freedom, and you must remember that freedom is the first condition of growth. What you do not make free, will never grow. The idea that you can make others grow and help their growth, that you can direct and guide them, always retaining for yourself the freedom of the teacher, is nonsense, a dangerous lie which has retarded the growth of millions and millions of human beings in this world. Let men have the light of liberty. That is the only condition of growth.
We, in India, allowed liberty in spiritual matters, and we have a tremendous spiritual power in religious thought even today. You grant the same liberty in social matters, and so have a splendid social organisation. We have not given any freedom to the expansion of social matters, and ours is a cramped society. You have never given any freedom in religious matters but with fire and sword have enforced your beliefs, and the result is that religion is a stunted, degenerated growth in the European mind. In India, we have to take off the shackles from society; in Europe, the chains must be taken from the feet of spiritual progress. Then will come a wonderful growth and development of man. If we discover that there is one unity running through all these developments, spiritual, moral, and social, we shall find that religion, in the fullest sense of the word, must come into society, and into our everyday life. In the light of Vedanta you will Understand that all sciences are but manifestations of religion, and so is everything that exists in this world.
We see, then, that through freedom the sciences were built; and in them we have two sets of opinions, the one the materialistic and denouncing, and the other the positive and constructive. It is a most curious fact that in every society you find them. Supposing there is an evil in society, you will find immediately one group rise up and denounce it in vindictive fashion, which sometimes degenerates into fanaticism. There are fanatics in every society, and women frequently join in these outcries, because of their impulsive nature. Every fanatic who gets up and denounces something can secure a following. It is very easy to break down; a maniac can break anything he likes, but it would be hard for him to build up anything. These fanatics may do some good, according to their light, but much morn harm. Because social institutions are not made in a day, and to change them means removing the cause. Suppose there is an evil; denouncing it will not remove it, but you must go to work at the root. First find out the cause, then remove it, and the effect will be removed also. Mere outcry not produce any effect, unless indeed it produces misfortune.
There are others who had sympathy in their hearts and who understood the idea that we must go deep into the cause, these were the great saints. One fact you must remember, that all the great teachers of the world have declared that they came not to destroy but to fulfil. Many times his has not been understood, and their forbearance has been thought to be an unworthy compromise with existing popular opinions. Even now, you occasionally hear that these prophets and great teachers were rather cowardly, and dared not say and do what they thought was right; but that was not so. Fanatics little understand the infinite power of love in the hearts of these great sages who looked upon the inhabitants of this world as their children. They were the real fathers, the real gods, filled with infinite sympathy and patience for everyone; they were ready to bear and forbear. They knew how human society should grow, and patiently slowly, surely, went on applying their remedies, not by denouncing and frightening people, but by gently and kindly leading them upwards step by step. Such were the writers of the Upanishads. They knew full well how the old ideas of God were not reconcilable with the advanced ethical ideas of the time; they knew full well that what the atheists were preaching contained a good deal of truth, nay, great nuggets of truth; but at the same time, they understood that those who wished to sever the thread that bound the beads, who wanted to build a new society in the air, would entirely fail.
We never build anew, we simply change places; we cannot have anything new, we only change the position of things. The seed grows into the tree, patiently and gently; we must direct our energies towards the truth and fulfil the truth that exists, not try to make new truths. Thus, instead of denouncing these old ideas of God as unfit for modern times, the ancient sages began to seek out the reality that was in them. The result was the Vedanta philosophy, and out of the old deities, out of the monotheistic God, the Ruler of the universe, they found yet higher and higher ideas in what is called the Impersonal Absolute; they found oneness throughout the universe.
He who sees in this world of manifoldness that One running through all, in this world of death he who finds that One Infinite Life, and in this world of insentience and ignorance he who finds that One Light and Knowledge, unto him belongs eternal peace. Unto none else, unto none else.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».