Майя и иллюзия
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
ГЛАВА III
МАЙЯ И ИЛЛЮЗИЯ
(Прочитано в Лондоне)
Почти все из вас слышали слово «майя». Обыкновенно его употребляют, хотя и неправильно, для обозначения иллюзии, или обмана, или чего-нибудь в этом роде. Но теория майи составляет один из столпов, на которых покоится Веданта; поэтому необходимо, чтобы она была понята должным образом. Я прошу у вас немного терпения, ибо существует великая опасность её неверного истолкования. Древнейшее представление о майе, какое мы находим в ведической литературе, есть смысл обмана; но тогда подлинная теория ещё не была достигнута. Мы встречаем такие места, как: «Индра через свою майю принимал различные облики». Здесь, правда, слово «майя» означает нечто вроде волшебства, и мы встречаем различные другие места, всегда в том же значении. Затем слово «майя» вовсе исчезло из виду. Но тем временем мысль развивалась. Позднее был поставлен вопрос: «Почему мы не можем познать эту тайну вселенной?» И данный ответ был весьма знаменателен: «Потому что мы говорим впустую, и потому что мы довольствуемся вещами чувств, и потому что мы гонимся за желаниями; поэтому мы как бы покрываем Реальность туманом». Здесь слово «майя» вовсе не употребляется, но мы получаем мысль о том, что причина нашего невежества есть некий туман, вставший между нами и Истиной. Гораздо позже, в одной из позднейших Упанишад, мы находим слово «майя» вновь появившимся, но на этот раз в нём произошло превращение, и к этому слову примкнуло множество нового смысла. Были выдвинуты и повторены теории, иные были восприняты, пока наконец представление о майе не установилось окончательно. Мы читаем в Шветашватара-упанишаде: «Знай, что природа есть майя, а Властитель этой майи есть Сам Господь». Обращаясь к нашим философам, мы находим, что это слово «майя» подвергалось различным истолкованиям, пока мы не доходим до великого Шанкарачарьи. Теория майи была несколько переработана и буддистами, но в руках буддистов она стала весьма похожей на то, что называется идеализмом, и таково то значение, которое ныне обыкновенно придают слову «майя». Когда индуист говорит, что мир есть майя, у людей тотчас возникает мысль, что мир есть иллюзия. Это истолкование имеет некоторое основание, как пришедшее через буддийских философов, ибо существовала одна школа философов, которая вовсе не верила во внешний мир. Но майя Веданты в её последней развитой форме не есть ни идеализм, ни реализм, и не есть теория. Это простая констатация фактов — того, что мы есть и что мы видим вокруг себя.
Как я говорил вам прежде, умы тех людей, от которых пришли Веды, были устремлены на следование принципам, на открытие принципов. У них не было времени работать над частностями или дожидаться их; они хотели проникнуть в самую сердцевину вещей. Нечто запредельное как бы звало их, и они не могли ждать. Рассеянные по Упанишадам, мы находим частности предметов, которые мы ныне называем современными науками, нередко весьма ошибочными, но в то же время их принципы верны. Например, представление об эфире, являющееся одной из позднейших теорий современной науки, обнаруживается в нашей древней литературе в формах гораздо более развитых, нежели нынешняя научная теория эфира, но оно было в принципе. Когда же они пытались показать действие этого принципа, они совершали множество ошибок. Теория всепроникающего жизненного начала, которого вся жизнь в этой вселенной есть лишь различное проявление, была понята в ведические времена; она обнаруживается в Брахманах. В Самхитах есть длинный гимн во хвалу Праны, которой вся жизнь есть лишь проявление. Кстати, некоторым из вас, быть может, будет любопытно узнать, что в ведической философии есть теории о происхождении жизни на этой земле, весьма сходные с теми, что были выдвинуты некоторыми современными европейскими учёными. Все вы, конечно, знаете, что существует теория, будто жизнь пришла с других планет. У некоторых ведических философов является установленным учением, что жизнь приходит таким образом с луны.
Обращаясь к принципам, мы находим этих ведических мыслителей весьма отважными и удивительно смелыми в выдвижении обширных и обобщённых теорий. Их разрешение тайны вселенной, исходя из внешнего мира, было столь удовлетворительным, сколь это вообще возможно. Подробные изыскания современной науки ни на шаг не приближают этот вопрос к разрешению, ибо принципы потерпели неудачу. Если теория эфира в древние времена не сумела дать разрешения тайны вселенной, то разработка частностей этой теории эфира не приблизила бы нас сколько-нибудь существенно к истине. Если теория всепроникающей жизни потерпела неудачу как теория этой вселенной, то она не значила бы ничего более, будучи разработанной в частностях, ибо частности не изменяют принципа вселенной. Я хочу сказать, что в своём исследовании принципа индуистские мыслители были столь же смелы, а в некоторых случаях и гораздо смелее современных. Они совершили некоторые из величайших обобщений, какие были до сих пор достигнуты, и иные из них до сих пор остаются теориями, которые современной науке ещё предстоит обрести хотя бы в качестве теорий. Например, они не только пришли к теории эфира, но пошли далее и отнесли также и ум к ещё более разрежённому эфиру. А за пределами этого они нашли ещё более разрежённый эфир. И всё же это не было разрешением, это не разрешало проблемы. Никакое количество знания о внешнем мире не могло разрешить эту проблему. «Но, — говорит учёный, — мы лишь начинаем узнавать немногое: подождите несколько тысяч лет, и мы получим разрешение». «Нет, — говорит ведантист, ибо он доказал вне всякого сомнения, что ум ограничен, что он не может выйти за известные пределы — за пределы времени, пространства и причинности». Как ни один человек не может выпрыгнуть из самого себя, так ни один человек не может выйти за пределы, которые положены ему законами времени и пространства. Всякая попытка разрешить законы причинности, времени и пространства была бы тщетна, ибо самая эта попытка должна была бы совершаться с допущением существования этих трёх. Что же тогда означает утверждение о существовании мира? «Этот мир не имеет существования». Что под этим разумеется? Это означает, что он не имеет абсолютного существования. Он существует лишь в отношении к моему уму, к вашему уму и к уму всякого другого. Мы видим этот мир пятью чувствами, но если бы у нас было ещё одно чувство, мы увидели бы в нём нечто большее. Если бы у нас было ещё одно чувство, он явился бы чем-то ещё иным. Поэтому он не имеет реального существования; он не имеет неизменного, неподвижного, бесконечного существования. Но и несуществованием его нельзя назвать, поскольку он существует, и мы вынуждены трудиться в нём и через него. Это смесь существования и несуществования.
Переходя от отвлечённостей к обыкновенным, повседневным частностям нашей жизни, мы находим, что вся наша жизнь есть противоречие, смесь существования и несуществования. Это противоречие есть в знании. Кажется, что человек может познать всё, если только пожелает познать; но, пройдя несколько шагов, он находит несокрушимую стену, которую не может миновать. Вся его работа совершается по кругу, и он не может выйти за пределы этого круга. Проблемы, которые ближе и дороже всего ему, гонят его вперёд и взывают день и ночь о разрешении, но он не может разрешить их, ибо не может выйти за пределы своего рассудка. И всё же это желание прочно вложено в него. И при этом мы знаем, что единственное благо достигается обузданием и сдерживанием его. С каждым дыханием, с каждым побуждением наше сердце велит нам быть себялюбивыми. И в то же время есть некая сила за пределами нас, которая говорит, что благо есть лишь бескорыстие. Всякое дитя — прирождённый оптимист; ему снятся золотые сны. В юности он становится ещё бо́льшим оптимистом. Юноше трудно поверить, что существует такая вещь, как смерть, такая вещь, как поражение или падение. Приходит старость, и жизнь — груда развалин. Сны рассеялись в воздухе, и человек становится пессимистом. Так мы переходим из одной крайности в другую, носимые природой, не зная, куда мы идём. Это напоминает мне знаменитую песнь в Лалита-вистаре, жизнеописании Будды. Будда родился, говорит книга, как спаситель человечества, но забыл себя в роскоши своего дворца. Пришли некие ангелы и пропели песнь, дабы пробудить его. И вся суть этой песни в том, что мы плывём вниз по реке жизни, которая непрестанно изменяется, без остановки и без отдыха. Таковы и наши жизни, текущие всё далее и далее, не ведая никакого отдыха. Что же нам делать? Человек, у которого довольно еды и питья, есть оптимист, и он избегает всякого упоминания о страдании, ибо оно страшит его. Не говорите ему о скорбях и страданиях мира; подойдите к нему и скажите, что всё хорошо. «Да, я в безопасности, — говорит он. — Взгляните на меня! У меня есть прекрасный дом, в котором я живу. Я не боюсь ни холода, ни голода; поэтому не несите мне этих ужасных картин». Но, с другой стороны, есть иные, умирающие от холода и голода. Если вы пойдёте и станете учить их, что всё хорошо, они не станут слушать вас. Как могут они желать счастья другим, когда сами несчастны? Так мы колеблемся между оптимизмом и пессимизмом.
Затем есть грозный факт смерти. Весь мир идёт к смерти; всё умирает. Все наши успехи, наше тщеславие, наши преобразования, наша роскошь, наше богатство, наше знание имеют один этот конец — смерть. Вот всё, что несомненно. Города возникают и исчезают, империи возвышаются и падают, планеты разлетаются на куски и рассыпаются в прах, чтобы быть развеянными атмосферами других планет. Так это продолжается от времени без начала. Смерть есть конец всего. Смерть есть конец жизни, красоты, богатства, власти, а также и добродетели. Святые умирают, и грешники умирают, цари умирают, и нищие умирают. Все они идут к смерти, и при этом существует это грозное цепляние за жизнь. Каким-то образом, мы не знаем почему, мы цепляемся за жизнь; мы не можем оставить её. И это есть майя.
Мать нянчит дитя с великой заботой; вся её душа, вся её жизнь — в этом дитяти. Дитя растёт, становится мужчиной и, быть может, становится негодяем и грубым животным, пинает её и бьёт её каждый день; и всё же мать цепляется за дитя; и когда пробуждается её разум, она прикрывает это мыслью о любви. Ей и в голову не приходит, что это не любовь, что это нечто завладевшее её нервами, чего она не может стряхнуть; как бы она ни пыталась, она не может стряхнуть оковы, в которых пребывает. И это есть майя.
Все мы гонимся за золотым руном. Каждый из нас думает, что оно достанется ему. Всякий разумный человек видит, что его шанс — быть может, один на двадцать миллионов, и всё же каждый борется за него. И это есть майя.
Смерть бродит день и ночь по этой нашей земле, но в то же время мы думаем, что будем жить вечно. Однажды царю Юдхиштхире был задан вопрос: «Что самое удивительное на этой земле?» И царь ответил: «Каждый день вокруг нас умирают люди, и всё же люди думают, что они никогда не умрут». И это есть майя.
Эти грозные противоречия в нашем разуме, в нашем знании, да, во всех фактах нашей жизни встают пред нами со всех сторон. Является преобразователь и желает уврачевать зло, существующее в некоем народе; и, прежде чем оно уврачёвано, тысяча иных зол возникает в другом месте. Это подобно старому дому, который рушится: вы латаете его в одном месте, а разрушение распространяется на другое. В Индии наши преобразователи плачут и проповедуют против зла вынужденного вдовства. На Западе великое зло — безбрачие. Помогите неженатым с одной стороны; они страдают. Помогите вдовам с другой; они страдают. Это подобно хроническому ревматизму: вы гоните его из головы, и он переходит в тело; вы гоните его оттуда, и он переходит в ноги. Являются преобразователи и проповедуют, что учёность, богатство и культура не должны быть в руках избранного меньшинства; и они делают всё, что в их силах, чтобы сделать их доступными для всех. Это, быть может, принесёт больше счастья некоторым, но, возможно, с приходом культуры телесное счастье убывает. Знание счастья приносит знание несчастья. Каким же путём нам тогда идти? Малейшая мера материального благополучия, которой мы наслаждаемся, причиняет такую же меру страдания где-то в другом месте. Таков закон. Молодые, быть может, не видят этого ясно, но те, кто прожил довольно долго, и те, кто довольно боролся, поймут это. И это есть майя. Эти вещи продолжаются день и ночь, и найти разрешение этой проблемы невозможно. Почему это должно быть так? На это невозможно ответить, ибо вопрос не может быть логически сформулирован. На деле нет ни «как», ни «почему»; мы лишь знаем, что это есть и что мы не можем этому помочь. Даже постичь это, начертать точный образ этого в собственном уме — выше наших сил. Как же тогда нам разрешить это?
Майя есть констатация факта об этой вселенной, о том, как она устроена и движется. Люди обыкновенно пугаются, когда им говорят подобные вещи. Но нам надлежит быть смелыми. Сокрытие фактов не есть способ найти исцеление. Как все вы знаете, заяц, преследуемый собаками, опускает голову и мнит себя в безопасности; так и мы, когда устремляемся в оптимизм, поступаем подобно зайцу, но это не исцеление. Против этого выдвигают возражения, однако вы можете заметить, что исходят они обыкновенно от людей, владеющих многими из благ жизни. В этой стране (Англии) весьма трудно сделаться пессимистом. Всякий говорит мне, как чудесно движется мир, как он прогрессивен; но то, что есть он сам, и есть его собственный мир. Возникают старые вопросы: христианство должно быть единственной истинной религией мира, ибо христианские народы благоденствуют! Но это утверждение само себе противоречит, потому что благоденствие христианского народа зиждется на несчастье народов нехристианских. Должны быть те, на ком наживаются. Предположим, что весь мир сделался бы христианским — тогда христианские народы обеднели бы, ибо не осталось бы нехристианских народов, на которых можно было бы наживаться. Так этот довод убивает сам себя. Животные живут за счёт растений, люди — за счёт животных и, хуже всего, друг за счёт друга, сильный за счёт слабого. Это происходит повсюду. И это — майя. Какое решение находите вы для этого? Мы каждый день слышим множество объяснений, и нам говорят, что в конце концов всё будет хорошо. Допуская даже, что это возможно, почему благо должно твориться столь дьявольским образом? Почему благо нельзя сотворить через благо, а не через эти дьявольские способы? Потомки нынешних человеческих существ будут счастливы; но зачем должно быть всё это страдание теперь? Решения нет. Это — майя.
Опять-таки, мы часто слышим, что одна из черт эволюции состоит в том, что она устраняет зло, и что, поскольку это зло непрестанно устраняется из мира, в конце концов останется лишь благо. Это весьма приятно слышать, и это льстит тщеславию тех, у кого довольно благ мира сего, кому не приходится встречать тяжкую борьбу каждый день и кого не давит колесо так называемой эволюции. Поистине это весьма хорошо и утешительно для подобных счастливцев. Простонародье может страдать, но им до того нет дела; пусть умирают, они не имеют значения. Очень хорошо, и всё же этот довод ложен от начала до конца. Он принимает за данность, во-первых, что проявленные благо и зло в этом мире суть две абсолютные реальности. Во-вторых, он делает ещё худшее допущение — что количество блага есть величина возрастающая, а количество зла есть величина убывающая. Итак, если зло таким образом устраняется тем, что они называют эволюцией, придёт время, когда всё это зло будет устранено, и то, что останется, будет всецело благом. Очень легко сказать, но можно ли доказать, что зло есть величина убывающая? Возьмите, к примеру, человека, который живёт в лесу, который не умеет возделывать ум, не может прочесть книги, не слыхал о такой вещи, как письмо. Если он тяжко ранен, он вскоре снова здоров; тогда как мы умираем, получив царапину. Машины удешевляют вещи, способствуют прогрессу и эволюции, но миллионы раздавлены, дабы один мог разбогатеть; пока один богатеет, тысячи в то же самое время делаются всё беднее и беднее, и целые массы человеческих существ обращаются в рабов. Так оно и идёт. Животный человек живёт в чувствах. Если он не получает довольно пищи, он несчастен; или если что-нибудь случается с его телом, он несчастен. В чувствах и начинается, и кончается как его несчастье, так и его счастье. Как только этот человек делает успехи, как только его горизонт счастья расширяется, его горизонт несчастья расширяется соразмерно. Человек в лесу не знает, что значит ревновать, судиться, платить налоги, быть порицаемым обществом, быть управляемым день и ночь самой чудовищной тиранией, какую когда-либо изобретал человеческий дьявольский ум, тиранией, что выведывает тайны всякого человеческого сердца. Он не знает, как человек делается в тысячу раз более дьявольским, чем любое другое животное, при всём своём суетном знании и при всей своей гордыне. Так и оказывается, что по мере того, как мы возвышаемся над чувствами, мы развиваем высшие способности к наслаждению, и в то же самое время вынуждены развивать высшие способности к страданию. Нервы делаются тоньше и способны к большему страданию. В каждом обществе мы часто находим, что невежественный, простой человек, будучи оскорблён, не чувствует многого, но он чувствует доброе избиение. А вот господин не может вынести ни единого слова оскорбления; он сделался столь утончённо нервным. Несчастье возросло вместе с его восприимчивостью к счастью. Это мало что говорит в пользу эволюциониста. По мере того как мы увеличиваем нашу способность быть счастливыми, мы также увеличиваем нашу способность страдать, и порой я склонен думать, что если мы увеличиваем нашу способность сделаться счастливыми в арифметической прогрессии, то увеличиваем, с другой стороны, нашу способность сделаться несчастными в прогрессии геометрической. Мы, прогрессирующие, знаем, что чем больше мы прогрессируем, тем больше путей открывается как для боли, так и для удовольствия. И это — майя.
Итак, мы находим, что майя не есть теория для объяснения мира; это просто констатация фактов, как они существуют, — что самая основа нашего бытия есть противоречие, что повсюду нам приходится двигаться сквозь это чудовищное противоречие, что где есть благо, там должно быть и зло, и где есть зло, там должно быть и некое благо, что где есть жизнь, там как тень её должна следовать смерть, и всякий, кто улыбается, будет вынужден плакать, и наоборот. И это положение вещей не может быть исправлено. Мы можем, конечно, вообразить, что будет место, где будет только благо и не будет зла, где мы будем только улыбаться и никогда не плакать. Это невозможно по самой природе вещей, ибо условия останутся теми же. Где есть сила, производящая в нас улыбку, там таится сила, производящая слёзы. Где есть сила, производящая счастье, там где-то таится сила, делающая нас несчастными.
Так философия Веданты не есть ни оптимистическая, ни пессимистическая. Она выражает оба эти взгляда и принимает вещи такими, каковы они есть. Она признаёт, что этот мир есть смесь блага и зла, счастья и несчастья, и что для увеличения одного необходимо увеличить и другое. Никогда не будет совершенно благого или совершенно дурного мира, ибо самая эта идея есть противоречие в терминах. Великая тайна, открываемая этим анализом, состоит в том, что благо и зло суть не два готовых, отдельных существования. Нет ни единой вещи в этом нашем мире, которую вы могли бы пометить как благо и только благо, и нет ни единой вещи во вселенной, которую вы могли бы пометить как зло и только зло. То самое явление, которое представляется благом ныне, может представиться злом завтра. Та самая вещь, которая производит несчастье в одном, может произвести счастье в другом. Огонь, что обжигает дитя, может приготовить добрую трапезу для голодающего. Те самые нервы, что несут ощущения несчастья, несут также и ощущения счастья. Поэтому единственный способ остановить зло — это остановить также и благо; иного способа нет. Чтобы остановить смерть, нам придётся остановить также и жизнь. Жизнь без смерти и счастье без несчастья суть противоречия, и ни то ни другое не может быть найдено в отдельности, ибо каждое из них есть лишь иное проявление одного и того же. То, что я полагал благом вчера, я не полагаю благом ныне. Когда я оглядываюсь на свою жизнь и вижу, каковы были мои идеалы в разные времена, я нахожу, что это так. В одно время моим идеалом было править крепкой парой лошадей; в другое время я думал, что если бы я мог приготовить некий род сладости, я был бы совершенно счастлив; позднее я воображал, что был бы вполне удовлетворён, если бы имел жену, и детей, и довольно денег. Ныне я смеюсь над всеми этими идеалами как над сущим ребяческим вздором.
Веданта говорит, что должно прийти время, когда мы оглянемся назад и посмеёмся над идеалами, которые внушают нам страх отказаться от нашей индивидуальности. Каждый из нас желает сохранить это тело на неопределённое время, думая, что мы будем весьма счастливы, но придёт время, когда мы посмеёмся над этой мыслью. И вот, если такова истина, мы пребываем в состоянии безнадёжного противоречия — ни существование, ни несуществование, ни несчастье, ни счастье, но смесь их. Какова же тогда польза Веданты и всех прочих философий и религий? И, прежде всего, какова польза творить добро? Это вопрос, что приходит на ум. Если истинно, что вы не можете творить благо, не творя зла, и что всякий раз, когда вы пытаетесь создать счастье, всегда будет несчастье, люди спросят вас: «Какая польза творить добро?» Ответ, во-первых, таков: мы должны трудиться ради уменьшения несчастья, ибо это единственный способ сделать самих себя счастливыми. Каждый из нас раньше или позже открывает это в своей жизни. Светлые умы открывают это немного раньше, а тупые — немного позже. Тупые платят весьма дорого за это открытие, а светлые — менее дорого. Во-вторых, мы должны исполнять свою долю, ибо это единственный способ выбраться из этой жизни противоречия. Обе силы, и блага, и зла, будут сохранять для нас вселенную живой, доколе мы не пробудимся от наших грёз и не оставим это строительство куличей из грязи. Этот урок нам предстоит усвоить, и потребуется долгое, долгое время, чтобы усвоить его.
В Германии делались попытки построить систему философии на той основе, что Бесконечное сделалось конечным. Подобные попытки делаются также и в Англии. И анализ позиции этих философов таков: Бесконечное пытается выразить себя в этой вселенной, и придёт время, когда Бесконечному удастся это сделать. Всё это прекрасно, и мы употребляли слова «Бесконечное», «проявление», «выражение» и так далее, но философы естественно требуют логического основополагающего базиса для утверждения, что конечное может полностью выразить Бесконечное. Абсолютное и Бесконечное может сделаться этой вселенной лишь через ограничение. Всё, что приходит через чувства, или через ум, или через интеллект, должно быть ограниченным; и для ограниченного быть неограниченным просто нелепо и никогда не может быть. Веданта же, с другой стороны, говорит, что истинно то, что Абсолютное, или Бесконечное, пытается выразить себя в конечном, но придёт время, когда оно обнаружит, что это невозможно, и тогда ему придётся отступить, а это отступление означает отречение, которое есть истинное начало религии. Ныне весьма трудно даже говорить об отречении. В Америке обо мне говорили, что я человек, вышедший из страны, которая была мертва и погребена пять тысяч лет, и говорящий об отречении. Так, быть может, скажет и английский философ. И всё же истинно, что это единственный путь к религии. Отрекись и откажись. Что сказал Христос? «Кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретёт её». Снова и снова проповедовал Он отречение как единственный путь к совершенству. Приходит время, когда ум пробуждается от этого долгого и тоскливого сна, — дитя оставляет свою игру и хочет вернуться к своей матери. Оно находит истину изречения: «Желание никогда не насыщается наслаждением желаемого, оно лишь возрастает ещё более, подобно огню, когда на него льют масло».
Это истинно для всех чувственных наслаждений, для всех наслаждений умственных и для всех наслаждений, на какие способен человеческий ум. Они суть ничто, они пребывают внутри майи, внутри этой сети, за пределы которой мы не можем выйти. Мы можем бежать в ней сквозь бесконечное время и не найти конца, и всякий раз, как мы силимся обрести немного наслаждения, на нас обрушивается груда несчастья. Сколь это ужасно! И когда я размышляю об этом, я не могу не считать, что эта теория майи, это утверждение, что всё есть майя, есть наилучшее и единственное объяснение. Какое количество несчастья есть в этом мире; и если вы будете странствовать среди различных народов, вы обнаружите, что один народ пытается исцелить свои недуги одним средством, а другой — иным. То самое зло бралось различными племенами, и делались попытки различными способами обуздать его, однако ни один народ не преуспел. Если оно было сведено к наименьшему в одной точке, груда зла скопилась в другой. Так оно и идёт. Индусы, дабы поддержать высокий уровень целомудрия в племени, дали санкцию детским бракам, что в конечном счёте выродило племя. В то же время я не могу отрицать, что эти детские браки делают племя более целомудренным. Чего бы вы желали? Если вы хотите, чтобы народ был более целомудренным, вы ослабляете мужчин и женщин телесно детскими браками. С другой стороны, лучше ли обстоит дело у вас в Англии? Нет, ибо целомудрие есть жизнь народа. Разве вы не находите в истории, что первым предсмертным знаком народа было нецеломудрие? Когда оно вошло, конец племени уже виден. Где же мы тогда обретём решение этих несчастий? Если родители выбирают мужей и жён для своих детей, то это зло сводится к наименьшему. Дочери Индии более практичны, нежели сентиментальны. Но весьма мало поэзии остаётся в их жизни. Опять-таки, если люди сами выбирают себе мужей и жён, это, по-видимому, не приносит много счастья. Индийская женщина обыкновенно весьма счастлива; немного случаев ссор между мужем и женой. С другой стороны, в Соединённых Штатах, где господствует величайшая свобода, число несчастливых домов и браков велико. Несчастье здесь, там и повсюду. Что это показывает? Что, в конце концов, немного счастья было обретено всеми этими идеалами. Мы все боремся за счастье, и как только мы обретаем немного счастья с одной стороны, с другой стороны приходит несчастье.
Не должны ли мы тогда трудиться, дабы творить благо? Должны, с бо́льшим рвением, чем когда-либо, но что это знание сделает для нас, так это сломит наш фанатизм. Англичанин более не будет фанатиком и не будет проклинать индуса. Он научится уважать обычаи различных народов. Будет менее фанатизма и более истинного труда. Фанатики не могут трудиться, они растрачивают три четверти своей энергии. Трудится именно уравновешенный, спокойный, практический человек. Итак, способность трудиться возрастёт от этой идеи. Зная, что таково положение вещей, будет больше терпения. Зрелище несчастья или зла не сможет вывести нас из равновесия и заставить нас бежать за тенями. Поэтому терпение придёт к нам, ибо мы знаем, что мир должен будет идти своим собственным путём. Если, к примеру, все люди сделаются благими, животные тем временем разовьются в людей и должны будут пройти через то же самое состояние, и так же с растениями. Но одно лишь несомненно: могучая река устремляется к океану, и все капли, составляющие поток, со временем будут увлечены в этот безбрежный океан. Так и в этой жизни, со всеми её несчастьями и скорбями, её радостями, улыбками и слезами, одно несомненно — что все вещи устремляются к своей цели, и это лишь вопрос времени, когда вы и я, и растения, и животные, и всякая частица жизни, что существует, должны достигнуть Бесконечного Океана Совершенства, должны обрести Свободу, Бога.
Позвольте мне повторить ещё раз, что позиция Веданты не есть ни пессимизм, ни оптимизм. Она не говорит, что этот мир есть всецело зло или всецело благо. Она говорит, что наше зло имеет не меньшую ценность, чем наше благо, а наше благо — не большую ценность, чем наше зло. Они связаны воедино. Таков мир, и, зная это, вы трудитесь с терпением. Ради чего? Зачем нам трудиться? Если таково положение вещей, что нам делать? Почему не сделаться агностиками? Современные агностики также знают, что нет решения этой проблемы, нет выхода из этого зла майи, как мы говорим на нашем языке; поэтому они велят нам быть довольными и наслаждаться жизнью. Здесь опять-таки заключена ошибка, чудовищная ошибка, в высшей степени нелогичная ошибка. И вот она. Что вы разумеете под жизнью? Разумеете ли вы лишь жизнь чувств? В этом каждый из нас лишь немногим отличается от животных. Я уверен, что здесь нет ни одного присутствующего, чья жизнь была бы лишь в чувствах. Стало быть, эта нынешняя жизнь означает нечто большее, чем это. Наши чувства, мысли и устремления — все суть неотъемлемая часть нашей жизни; и разве борьба к идеалу, к совершенству не есть одна из важнейших составляющих того, что мы называем жизнью? Согласно агностикам, мы должны наслаждаться жизнью, какова она есть. Но эта жизнь означает прежде всего этот поиск идеала; сущность жизни есть движение к совершенству. Мы должны иметь это, и поэтому мы не можем быть агностиками или принимать мир таким, каким он представляется. Позиция агностика принимает эту жизнь, за вычетом идеальной составляющей, за всё, что существует. И это, утверждает агностик, не может быть достигнуто, поэтому он должен оставить поиск. Вот что называется майей — эта природа, эта вселенная.
Все религии суть более или менее попытки выйти за пределы природы — самые грубые или самые развитые, выраженные ли через мифологию или символику, через предания о богах, ангелах или демонах, или через предания о святых или провидцах, великих людях или пророках, или через абстракции философии — все имеют одну эту цель, все пытаются выйти за пределы этих ограничений. Одним словом, все они борются к свободе. Человек чувствует, сознательно или бессознательно, что он связан; он не есть то, чем хочет быть. Это было преподано ему в тот самый миг, когда он начал озираться вокруг. В то самое мгновение он узнал, что он связан, и обнаружил также, что в нём есть нечто, желающее воспарить за пределы, куда тело не может последовать, но что покуда было сковано этим ограничением. Даже в самых низших религиозных идеях, где почитаются усопшие предки и иные духи — большей частью буйные и жестокие, рыскающие близ домов своих друзей, охочие до кровопролития и крепкого питья, — даже там мы находим этот один общий фактор, фактор свободы. Человек, который хочет поклоняться богам, видит в них прежде всего бо́льшую свободу, чем в себе самом. Если дверь затворена, он думает, что боги могут пройти сквозь неё и что стены не суть для них ограничения. Эта идея свободы возрастает, доколе не приходит к идеалу Личного Бога, центральное понятие о котором состоит в том, что Он есть Существо за пределами ограничений природы, майи. Я вижу перед собою, как наяву, что в некоторых из тех лесных обителей этот вопрос обсуждается теми древними мудрецами Индии; и в одной из них, где даже старейшие и святейшие не могут достигнуть решения, юноша встаёт среди них и возглашает: «Внемлите, о дети бессмертия, внемлите, о вы, живущие в высочайших местах, я нашёл путь. Познав Того, кто за пределами тьмы, мы можем выйти за пределы смерти».
Эта майя повсюду. Она ужасна. И всё же нам приходится трудиться сквозь неё. Человек, который говорит, что он будет трудиться, когда мир сделается всецело благим, и тогда он будет наслаждаться блаженством, имеет столько же надежды на успех, сколько человек, что сидит у Ганги и говорит: «Я перейду реку вброд, когда вся вода стечёт в океан». Путь не с майей, но против неё. Это ещё один факт, который надлежит усвоить. Мы рождены не помощниками природы, но соперниками природы. Мы её владыки, но мы сами сковываем себя. Зачем здесь этот дом? Природа не строила его. Природа говорит: ступай и живи в лесу. Человек говорит: я построю дом и буду сражаться с природой, — и он так и делает. Вся история человечества есть непрерывная борьба против так называемых законов природы, и человек в конце концов одерживает верх. Переходя к внутреннему миру, и там идёт та же самая борьба, эта борьба между животным человеком и человеком духовным, между светом и тьмою; и здесь также человек становится победителем. Он, как бы то ни было, прорубает себе путь из природы к свободе.
Мы видим, стало быть, что за пределами этой майи философы Веданты находят нечто, не связанное майей; и если мы можем достигнуть туда, мы не будем связаны майей. Эта идея в той или иной форме есть общее достояние всех религий. Но для Веданты это лишь начало религии, а не конец. Идея Личного Бога, Владыки и Творца этой вселенной, как Его именовали, Владыки майи, или природы, не есть конец этих идей Веданты; это лишь начало. Идея растёт и растёт, доколе ведантист не находит, что Тот, кто, как он думал, стоял вовне, есть он сам и в действительности пребывает внутри. Он есть тот, кто свободен, но кто через ограничение думал, что он связан.
English
CHAPTER III
MAYA AND ILLUSION
( Delivered in London )
Almost all of you have heard of the word Mâyâ. Generally it is used, though incorrectly, to denote illusion, or delusion, or some such thing. But the theory of Maya forms one of the pillars upon which the Vedanta rests; it is, therefore, necessary that it should be properly understood. I ask a little patience of you, for there is a great danger of its being misunderstood. The oldest idea of Maya that we find in Vedic literature is the sense of delusion; but then the real theory had not been reached. We find such passages as, "Indra through his Maya assumed various forms." Here it is true the word Maya means something like magic, and we find various other passages, always taking the same meaning. The word Maya then dropped out of sight altogether. But in the meantime the idea was developing. Later, the question was raised: "Why can't we know this secret of the universe?" And the answer given was very significant: "Because we talk in vain, and because we are satisfied with the things of the senses, and because we are running after desires; therefore, we, as it were, cover the Reality with a mist." Here the word Maya is not used at all, but we get the idea that the cause of our ignorance is a kind of mist that has come between us and the Truth. Much later on, in one of the latest Upanishads, we find the word Maya reappearing, but this time, a transformation has taken place in it, and a mass of new meaning has attached itself to the word. Theories had been propounded and repeated, others had been taken up, until at last the idea of Maya became fixed. We read in the Shvetâshvatara Upanishad, "Know nature to be Maya and the Ruler of this Maya is the Lord Himself." Coming to our philosophers, we find that this word Maya has been manipulated in various fashions, until we come to the great Shankarâchârya. The theory of Maya was manipulated a little by the Buddhists too, but in the hands of the Buddhists it became very much like what is called Idealism, and that is the meaning that is now generally given to the word Maya. When the Hindu says the world is Maya, at once people get the idea that the world is an illusion. This interpretation has some basis, as coming through the Buddhistic philosophers, because there was one section of philosophers who did not believe in the external world at all. But the Maya of the Vedanta, in its last developed form, is neither Idealism nor Realism, nor is it a theory. It is a simple statement of facts — what we are and what we see around us.
As I have told you before, the minds of the people from whom the Vedas came were intent upon following principles, discovering principles. They had no time to work upon details or to wait for them; they wanted to go deep into the heart of things. Something beyond was calling them, as it were, and they could not wait. Scattered through the Upanishads, we find that the details of subjects which we now call modern sciences are often very erroneous, but, at the same time, their principles are correct. For instance, the idea of ether, which is one of the latest theories of modern science, is to be found in our ancient literature in forms much more developed than is the modern scientific theory of ether today, but it was in principle. When they tried to demonstrate the workings of that principle, they made many mistakes. The theory of the all-pervading life principle, of which all life in this universe is but a differing manifestation, was understood in Vedic times; it is found in the Brâhmanas. There is a long hymn in the Samhitâs in praise of Prâna of which all life is but a manifestation. By the by, it may interest some of you to know that there are theories in the Vedic philosophy about the origin of life on this earth very similar to those which have been advanced by some modern European scientists. You, of course, all know that there is a theory that life came from other planets. It is a settled doctrine with some Vedic philosophers that life comes in this way from the moon.
Coming to the principles, we find these Vedic thinkers very courageous and wonderfully bold in propounding large and generalised theories. Their solution of the mystery of the universe, from the external world, was as satisfactory as it could be. The detailed workings of modern science do not bring the question one step nearer to solution, because the principles have failed. If the theory of ether failed in ancient times to give a solution of the mystery of the universe, working out the details of that ether theory would not bring us much nearer to the truth. If the theory of all-pervading life failed as a theory of this universe, it would not mean anything more if worked out in detail, for the details do not change the principle of the universe. What I mean is that in their inquiry into the principle, the Hindu thinkers were as bold, and in some cases, much bolder than the moderns. They made some of the grandest generalizations that have yet been reached, and some still remain as theories, which modern science has yet to get even as theories. For instance, they not only arrived at the ether theory, but went beyond and classified mind also as a still more rarefied ether. Beyond that again, they found a still more rarefied ether. Yet that was no solution, it did not solve the problem. No amount of knowledge of the external world could solve the problem. "But", says the scientist, "we are just beginning to know a little: wait a few thousand years and we shall get the solution." "No," says the Vedantist, for he has proved beyond all doubt that the mind is limited, that it cannot go beyond certain limits — beyond time, space, and causation. As no man can jump out of his own self, so no man can go beyond the limits that have been put upon him by the laws of time and space. Every attempt to solve the laws of causation, time, and space would be futile, because the very attempt would have to be made by taking for granted the existence of these three. What does the statement of the existence of the world mean, then? "This world has no existence." What is meant by that? It means that it has no absolute existence. It exists only in relation to my mind, to your mind, and to the mind of everyone else. We see this world with the five senses but if we had another sense, we would see in it something more. If we had yet another sense, it would appear as something still different. It has, therefore, no real existence; it has no unchangeable, immovable, infinite existence. Nor can it be called non-existence, seeing that it exists, and we slave to work in and through it. It is a mixture of existence and non-existence.
Coming from abstractions to the common, everyday details of our lives, we find that our whole life is a contradiction, a mixture of existence and non-existence. There is this contradiction in knowledge. It seems that man can know everything, if he only wants to know; but before he has gone a few steps, he finds an adamantine wall which he cannot pass. All his work is in a circle, and he cannot go beyond that circle. The problems which are nearest and dearest to him are impelling him on and calling, day and night, for a solution, but he cannot solve them, because he cannot go beyond his intellect. And yet that desire is implanted strongly in him. Still we know that the only good is to be obtained by controlling and checking it. With every breath, every impulse of our heart asks us to be selfish. At the same time, there is some power beyond us which says that it is unselfishness alone which is good. Every child is a born optimist; he dreams golden dreams. In youth he becomes still more optimistic. It is hard for a young man to believe that there is such a thing as death, such a thing as defeat or degradation. Old age comes, and life is a mass of ruins. Dreams have vanished into the air, and the man becomes a pessimist. Thus we go from one extreme to another, buffeted by nature, without knowing where we are going. It reminds me of a celebrated song in the Lalita Vistara, the biography of Buddha. Buddha was born, says the book, as the saviour of mankind, but he forgot himself in the luxuries of his palace. Some angels came and sang a song to rouse him. And the burden of the whole song is that we are floating down the river of life which is continually changing with no stop and no rest. So are our lives, going on and on without knowing any rest. What are we to do? The man who has enough to eat and drink is an optimist, and he avoids all mention of misery, for it frightens him. Tell not to him of the sorrows and the sufferings of the world; go to him and tell that it is all good. "Yes, I am safe," says he. "Look at me! I have a nice house to live in. I do not fear cold and hunger; therefore do not bring these horrible pictures before me." But, on the other hand, there are others dying of cold and hunger. If you go and teach them that it is all good, they will not hear you. How can they wish others to be happy when they are miserable? Thus we are oscillating between optimism and pessimism.
Then, there is the tremendous fact of death. The whole world is going towards death; everything dies. All our progress, our vanities, our reforms, our luxuries, our wealth, our knowledge, have that one end — death. That is all that is certain. Cities come and go, empires rise and fall, planets break into pieces and crumble into dust, to be blown about by the atmospheres of other planets. Thus it has been going on from time without beginning. Death is the end of everything. Death is the end of life, of beauty, of wealth, of power, of virtue too. Saints die and sinners die, kings die and beggars die. They are all going to death, and yet this tremendous clinging on to life exists. Somehow, we do not know why, we cling to life; we cannot give it up. And this is Maya.
The mother is nursing a child with great care; all her soul, her life, is in that child. The child grows, becomes a man, and perchance becomes a blackguard and a brute, kicks her and beats her every day; and yet the mother clings to the child; and when her reason awakes, she covers it up with the idea of love. She little thinks that it is not love, that it is something which has got hold of her nerves, which she cannot shake off; however she may try, she cannot shake off the bondage she is in. And this is Maya.
We are all after the Golden Fleece. Every one of us thinks that this will be his. Every reasonable man sees that his chance is, perhaps, one in twenty millions, yet everyone struggles for it. And this is Maya.
Death is stalking day and night over this earth of ours, but at the same time we think we shall live eternally. A question was once asked of King Yudhishthira, "What is the most wonderful thing on this earth?" And the king replied, "Every day people are dying around us, and yet men think they will never die." And this is Maya.
These tremendous contradictions in our intellect, in our knowledge, yea, in all the facts of our life face us on all sides. A reformer arises and wants to remedy the evils that are existing in a certain nation; and before they have been remedied, a thousand other evils arise in another place. It is like an old house that is falling; you patch it up in one place and the ruin extends to another. In India, our reformers cry and preach against the evils of enforced widowhood. In the West, non-marriage is the great evil. Help the unmarried on one side; they are suffering. Help the widows on the other; they are suffering. It is like chronic rheumatism: you drive from the head, and it goes to the body; you drive it from there, and it goes to the feet. Reformers arise and preach that learning, wealth, and culture should not be in the hands of a select few; and they do their best to make them accessible to all. These may bring more happiness to some, but, perhaps, as culture comes, physical happiness lessens. The knowledge of happiness brings the knowledge of unhappiness. Which way then shall we go? The least amount of material prosperity that we enjoy is causing the same amount of misery elsewhere. This is the law. The young, perhaps, do not see it clearly, but those who have lived long enough and those who have struggled enough will understand it. And this is Maya. These things are going on, day and night, and to find a solution of this problem is impossible. Why should it be so? It is impossible to answer this, because the question cannot be logically formulated. There is neither how nor why in fact; we only know that it is and that we cannot help it. Even to grasp it, to draw an exact image of it in our own mind, is beyond our power. How can we solve it then?
Maya is a statement of the fact of this universe, of how it is going on. People generally get frightened when these things are told to them. But bold we must be. Hiding facts is not the way to find a remedy. As you all know, a hare hunted by dogs puts its head down and thinks itself safe; so, when we run into optimism; we do just like the hare, but that is no remedy. There are objections against this, but you may remark that they are generally from people who possess many of the good things of life. In this country (England) it is very difficult to become a pessimist. Everyone tells me how wonderfully the world is going on, how progressive; but what he himself is, is his own world. Old questions arise: Christianity must be the only true religion of the world because Christian nations are prosperous! But that assertion contradicts itself, because the prosperity of the Christian nation depends on the misfortune of non-Christian nations. There must be some to prey on. Suppose the whole world were to become Christian, then the Christian nations would become poor, because there would be no non-Christian nations for them to prey upon. Thus the argument kills itself. Animals are living upon plants, men upon animals and, worst of all, upon one another, the strong upon the weak. This is going on everywhere. And this is Maya. What solution do you find for this? We hear every day many explanations, and are told that in the long run all will be good. Taking it for granted that this is possible, why should there be this diabolical way of doing good? Why cannot good be done through good, instead of through these diabolical methods? The descendants of the human beings of today will be happy; but why must there be all this suffering now? There is no solution. This is Maya.
Again, we often hear that it is one of the features of evolution that it eliminates evil, and this evil being continually eliminated from the world, at last only good will remain. That is very nice to hear, and it panders to the vanity of those who have enough of this world's goods, who have not a hard struggle to face every clay and are not being crushed under the wheel of this so-called evolution. It is very good and comforting indeed to such fortunate ones. The common herd may surfer, but they do not care; let them die, they are of no consequence. Very good, yet this argument is fallacious from beginning to end. It takes for granted, in the first place, that manifested good and evil in this world are two absolute realities. In the second place, it make, at still worse assumption that the amount of good is an increasing quantity and the amount of evil is a decreasing quantity. So, if evil is being eliminated in this way by what they call evolution, there will come a time when all this evil will be eliminated and what remains will be all good. Very easy to say, but can it be proved that evil is a lessening quantity? Take, for instance, the man who lives in a forest, who does not know how to cultivate the mind, cannot read a book, has not heard of such a thing as writing. If he is severely wounded, he is soon all right again; while we die if we get a scratch. Machines are making things cheap, making for progress and evolution, but millions are crushed, that one may become rich; while one becomes rich, thousands at the same time become poorer and poorer, and whole masses of human beings are made slaves. That way it is going on. The animal man lives in the senses. If he does not get enough to eat, he is miserable; or if something happens to his body, he is miserable. In the senses both his misery and his happiness begin and end. As soon as this man progresses, as soon as his horizon of happiness increases, his horizon of unhappiness increases proportionately. The man in the forest does not know what it is to be jealous, to be in the law courts, to pay taxes, to be blamed by society, to be ruled over day and night by the most tremendous tyranny that human diabolism ever invented, which pries into the secrets of every human heart. He does not know how man becomes a thousand times more diabolical than any other animal, with all his vain knowledge and with all his pride. Thus it is that, as we emerge out of the senses, we develop higher powers of enjoyment, and at the same time we have to develop higher powers of suffering too. The nerves become finer and capable off more suffering. In every society, we often find that the ignorant, common man, when abused, does not feel much, but he feels a good thrashing. But the gentleman cannot bear a single word of abuse; he has become so finely nerved. Misery has increased with his susceptibility to happiness. This does not go much to prove the evolutionist's case. As we increase our power to be happy, we also increase our power to suffer, and sometimes I am inclined to think that if we increase our power to become happy in arithmetical progression, we shall increase, on the other hand, our power to become miserable in geometrical progression. We who are progressing know that the more we progress, the more avenues are opened to pain as well as to pleasure. And this is Maya.
Thus we find that Maya is not a theory for the explanation of the world; it is simply a statement of facts as they exist, that the very basis of our being is contradiction, that everywhere we have to move through this tremendous contradiction, that wherever there is good, there must also be evil, and wherever there is evil, there must be some good, wherever there is life, death must follow as its shadow, and everyone who smiles will have to weep, and vice versa. Nor can this state of things be remedied. We may verily imagine that there will be a place where there will be only good and no evil, where we shall only smile and never weep. This is impossible in the very nature of things; for the conditions will remain the same. Wherever there is the power of producing a smile in us, there lurks the power of producing tears. Wherever there is the power of producing happiness, there lurks somewhere the power of making us miserable.
Thus the Vedanta philosophy is neither optimistic nor pessimistic. It voices both these views and takes things as they are. It admits that this world is a mixture of good and evil, happiness and misery, and that to increase the one, one must of necessity increase the other. There will never be a perfectly good or bad world, because the very idea is a contradiction in terms. The great secret revealed by this analysis is that good and bad are not two cut-and-dried, separate existences. There is not one thing in this world of ours which you can label as good and good alone, and there is not one thing in the universe which you can label as bad and bad alone. The very same phenomenon which is appearing to be good now, may appear to be bad tomorrow. The same thing which is producing misery in one, may produce happiness in another. The fire that burns the child, may cook a good meal for a starving man. The same nerves that carry the sensations of misery carry also the sensations of happiness. The only way to stop evil, therefore, is to stop good also; there is no other way. To stop death, we shall have to stop life also. Life without death and happiness without misery are contradictions, and neither can be found alone, because each of them is but a different manifestation of the same thing. What I thought to be good yesterday, I do not think to be good now. When I look back upon my life and see what were my ideals at different times, I final this to be so. At one time my ideal was to drive a strong pair of horses; at another time I thought, if I could make a certain kind of sweetmeat, I should be perfectly happy; later I imagined that I should be entirely satisfied if I had a wife and children and plenty of money. Today I laugh at all these ideals as mere childish nonsense.
The Vedanta says, there must come a time when we shall look back and laugh at the ideals which make us afraid of giving up our individuality. Each one of us wants to keep this body for an indefinite time, thinking we shall be very happy, but there will come a time when we shall laugh at this idea. Now, if such be the truth, we are in a state of hopeless contradiction — neither existence nor non-existence, neither misery nor happiness, but a mixture of them. What, then, is the use of Vedanta and all other philosophies and religions? And, above all, what is the use of doing good work? This is a question that comes to the mind. If it is true that you cannot do good without doing evil, and whenever you try to create happiness there will always be misery, people will ask you, "What is the use of doing good?" The answer is in the first place, that we must work for lessening misery, for that is the only way to make ourselves happy. Every one of us finds it out sooner or later in our lives. The bright ones find it out a little earlier, and the dull ones a little later. The dull ones pay very dearly for the discovery and the bright ones less dearly. In the second place, we must do our part, because that is the only way of getting out of this life of contradiction. Both the forces of good and evil will keep the universe alive for us, until we awake from our dreams and give up this building of mud pies. That lesson we shall have to learn, and it will take a long, long time to learn it.
Attempts have been made in Germany to build a system of philosophy on the basis that the Infinite has become the finite. Such attempts are also made in England. And the analysis of the position of these philosophers is this, that the Infinite is trying to express itself in this universe, and that there will come a time when the Infinite will succeed in doing so. It is all very well, and we have used the words Infinite and manifestation and expression, and so on, but philosophers naturally ask for a logical fundamental basis for the statement that the finite can fully express the Infinite. The Absolute and the Infinite can become this universe only by limitation. Everything must be limited that comes through the senses, or through the mind, or through the intellect; and for the limited to be the unlimited is simply absurd and can never be. The Vedanta, on the other hand, says that it is true that the Absolute or the Infinite is trying to express itself in the finite, but there will come a time when it will find that it is impossible, and it will then have to beat a retreat, and this beating a retreat means renunciation which is the real beginning of religion. Nowadays it is very hard even to talk of renunciation. It was said of me in America that I was a man who came out of a land that had been dead and buried for five thousand years, and talked of renunciation. So says, perhaps, the English philosopher. Yet it is true that that is the only path to religion. Renounce and give up. What did Christ say? "He that loseth his life for my sake shall find it." Again and again did he preach renunciation as the only way to perfection. There comes a time when the mind awakes from this long and dreary dream — the child gives up its play and wants to go back to its mother. It finds the truth of the statement, "Desire is never satisfied by the enjoyment of desires, it only increases the more, as fire, when butter is poured upon it."
This is true of all sense-enjoyments, of all intellectual enjoyments, and of all the enjoyments of which the human mind is capable. They are nothing, they are within Maya, within this network beyond which we cannot go. We may run therein through infinite time and find no end, and whenever we struggle to get a little enjoyment, a mass of misery falls upon us. How awful is this! And when I think of it, I cannot but consider that this theory of Maya, this statement that it is all Maya, is the best and only explanation. What an amount of misery there is in this world; and if you travel among various nations you will find that one nation attempts to cure its evils by one means, and another by another. The very same evil has been taken up by various races, and attempts have been made in various ways to check it, yet no nation has succeeded. If it has been minimised at one point, a mass of evil has been crowded at another point. Thus it goes. The Hindus, to keep up a high standard of chastity in the race, have sanctioned child-marriage, which in the long run has degraded the race. At the same time, I cannot deny that this child-marriage makes the race more chaste. What would you have? If you want the nation to be more chaste, you weaken men and women physically by child-marriage. On the other hand, are you in England any better off? No, because chastity is the life of a nation. Do you not find in history that the first death-sign of a nation has been unchastity? When that has entered, the end of the race is in sight. Where shall we get a solution of these miseries then? If parents select husbands and wives for their children, then this evil is minimised. The daughters of India are more practical than sentimental. But very little of poetry remains in their lives. Again, if people select their own husbands and wives, that does not seem to bring much happiness. The Indian woman is generally very happy; there are not many cases of quarrelling between husband and wife. On the other hand in the United States, where the greatest liberty obtains, the number of unhappy homes and marriages is large. Unhappiness is here, there, and everywhere. What does it show? That, after all, not much happiness has been gained by all these ideals. We all struggle for happiness and as soon as we get a little happiness on one side, on the other side there comes unhappiness.
Shall we not work to do good then? Yes, with more zest than ever, but what this knowledge will do for us is to break down our fanaticism. The Englishman will no more be a fanatic and curse the Hindu. He will learn to respect the customs of different nations. There will be less of fanaticism and more of real work. Fanatics cannot work, they waste three-fourths of their energy. It is the level-headed, calm, practical man who works. So, the power to work will increase from this idea. Knowing that this is the state of things, there will be more patience. The sight of misery or of evil will not be able to throw us off our balance and make us run after shadows. Therefore, patience will come to us, knowing that the world will have to go on in its own way. If, for instance, all men have become good, the animals will have in the meantime evolved into men, and will have to pass through the same state, and so with the plants. But only one thing is certain; the mighty river is rushing towards the ocean, and all the drops that constitute the stream will in time be drawn into that boundless ocean. So, in this life, with all its miseries and sorrows, its joys and smiles and tears, one thing is certain, that all things are rushing towards their goal, and it: is only a question of time when you and I, and plants and animals, and every particles of life that exists must reach the Infinite Ocean of Perfection, must attain to Freedom, to God.
Let me repeat, once more, that the Vedantic position is neither pessimism nor optimism. It does not say that this world is all evil or all good. It says that our evil is of no less value than our good, and our good of no more value than our evil. They are bound together. This is the world, and knowing this, you work with patience. What for? Why should we work? If this is the state of things, what shall we do? Why not become agnostics? The modern agnostics also know there is no solution of this problem, no getting out of this evil of Maya, as we say in our language; therefore they tell us to be satisfied and enjoy life. Here, again, is a mistake, a tremendous mistake, a most illogical mistake. And it is this. What do you mean by life? Do you mean only the life of the senses? In this, every one of us differs only slightly from the brutes. I am sure that no one is present here whose life is only in the senses. Then, this present life means something more than that. Our feelings, thoughts, and aspirations are all part and parcel of our life; and is not the struggle towards the area, ideal, towards perfection, one of the most important components of what we call life? According to the agnostics, we must enjoy life as it is. But this life means, above all, this search after the ideal; the essence of life is going towards perfection. We must have that, and, therefore, we cannot be agnostics or take the world as it appears. The agnostic position takes this life, minus the ideal component, to be all that exists. And this, the agnostic claims, cannot be reached, therefore he must give up the search. This is what is called Maya — this nature, this universe.
All religions are more or less attempts to get beyond nature — the crudest or the most developed, expressed through mythology or symbology, stories of gods, angels or demons, or through stories of saints or seers, great men or prophets, or through the abstractions of philosophy — all have that one object, all are trying to get beyond these limitations. In one word, they are all struggling towards freedom. Man feels, consciously or unconsciously, that he is bound; he is not what he wants to be. It was taught to him at the very moment he began to look around. That very instant he learnt that he was bound, and be also found that there was something in him which wanted to fly beyond, where the body could not follow, but which was as yet chained down by this limitation. Even in the lowest of religious ideas, where departed ancestors and other spirits — mostly violent and cruel, lurking about the houses of their friends, fond of bloodshed and strong drink — are worshipped, even there we find that one common factor, that of freedom. The man who wants to worship the gods sees in them, above all things, greater freedom than in himself. If a door is closed, he thinks the gods can get through it, and that walls have no limitations for them. This idea of freedom increases until it comes to the ideal of a Personal God, of which the central concept is that He is a Being beyond the limitation of nature, of Maya. I see before me, as it were, that in some of those forest retreats this question is being, discussed by those ancient sages of India; and in one of them, where even the oldest and the holiest fail to reach the solutions a young man stands up in the midst of them, and declares, "Hear, ye children of immortality, hear, who live in the highest places, I have found the way. By knowing Him who is beyond darkness we can go beyond death."
This Maya is everywhere. It is terrible. Yet we have to work through it. The man who says that he will work when the world has become all good and then he will enjoy bliss is as likely to succeed as the man who sits beside the Ganga and says, "I will ford the river when all the water has run into the ocean." The way is not with Maya, but against it. This is another fact to learn. We are not born as helpers of nature, but competitors with nature. We are its bond-masters, but we bind ourselves down. Why is this house here? Nature did not build it. Nature says, go and live in the forest. Man says, I will build a house and fight with nature, and he does so. The whole history of humanity is a continuous fight against the so-called laws of nature, and man gains in the end. Coming to the internal world, there too the same fight is going on, this fight between the animal man and the spiritual man, between light and darkness; and here too man becomes victorious. He, as it were, cuts his way out of nature to freedom.
We see, then, that beyond this Maya the Vedantic philosophers find something which is not bound by Maya; and if we can get there, we shall not be bound by Maya. This idea is in some form or other the common property of all religions. But, with the Vedanta, it is only the beginning of religion and not the end. The idea of a Personal God, the Ruler and Creator of this universe, as He has been styled, the Ruler of Maya, or nature, is not the end of these Vedantic ideas; it is only the beginning. The idea grows and grows until the Vedantist finds that He who, he thought, was standing outside, is he himself and is in reality within. He is the one who is free, but who through limitation thought he was bound.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».