Бхакти, или Преданность
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
Идея личного Бога утвердилась почти во всех религиях, за весьма немногими исключениями. За исключением буддистов и джайнов, пожалуй, все религии мира содержат представление о личном Боге, а вместе с ним — идею преданности и поклонения. Буддисты и джайны, хотя у них нет личного Бога, поклоняются основателям своих религий точно так же, как другие поклоняются личному Богу. Эта потребность в преданности и поклонении некоему высшему существу, способному отразить любовь обратно к человеку, носит всеобщий характер. В различных религиях эта любовь и преданность проявляются в различной степени, на разных стадиях развития. Низшая ступень — это ритуализм, когда отвлечённые идеи почти недоступны и низводятся на самый нижний уровень, принимая конкретные формы. В дело вступают образы, а вместе с ними — разнообразные символы. На протяжении всей истории человечества мы видим, как человек стремится постичь абстрактное через мыслеформы или символы. Все внешние проявления религии — колокола, музыка, обряды, книги и изображения — подпадают под эту категорию. Всё, что воздействует на чувства, всё, что помогает человеку сформировать конкретный образ отвлечённого понятия, берётся на вооружение и становится предметом поклонения.
Время от времени во всех религиях появлялись реформаторы, выступавшие против всякой символики и ритуалов. Но их противодействие было тщетным, ибо пока человек остаётся таким, каков он есть, подавляющее большинство будет всегда нуждаться в чём-то конкретном, за что можно держаться, — в некоем средоточии, вокруг которого, так сказать, выстраиваются все мыслеформы в уме. Великие попытки магометан и протестантов были направлены именно на то, чтобы упразднить всякую обрядность, — и всё же мы видим, что даже у них ритуалы проникают снова. Их невозможно изгнать: после долгой борьбы массы просто заменяют один символ другим. Магометанин, считающий грехом всякий ритуал, всякий образ или церемонию, принятые у иноверцев, отнюдь не думает так о своей собственной святыне — Каабе. Каждый правоверный мусульманин, где бы он ни молился, должен воображать, что стоит перед Каабой. Совершая туда паломничество, он обязан облобызать чёрный камень в стене святилища. Все поцелуи, которые миллионы и миллионы паломников запечатлели на этом камне, в день Страшного суда будут служить свидетелями в пользу правоверных. Есть и священный колодец Замзам: мусульмане верят, что тот, кто зачерпнёт из него немного воды, получит отпущение грехов, а после воскресения обретёт новое тело и вечную жизнь. У других мы находим, что символика выражается в формах зданий. Протестанты считают церкви более священными, нежели прочие места. Сама по себе церковь являет собой символ. Или же — Книга. Идея Книги для них несравненно священнее любого другого символа.
Проповедовать против употребления символов — напрасный труд; да и зачем нам это делать? Нет никакого основания, чтобы человек не пользовался символами. Они нужны ему для того, чтобы представлять идеи, которые за ними стоят. Эта вселенная сама есть символ, сквозь который и через который мы пытаемся постичь означаемое — то, что находится за пределами и позади неё. Дух есть цель, а не материя. Образы, изображения, колокола, свечи, книги, церкви, храмы и все священные символы весьма хороши и весьма полезны для молодого растения духовности — но лишь до известного предела, не далее. В подавляющем большинстве случаев мы видим, что растение так и не вырастает. Весьма хорошо родиться в церкви, но весьма плохо в ней и умереть. Весьма хорошо родиться в рамках известных форм, помогающих маленькому ростку духовности, — но если человек умирает в пределах этих форм, это свидетельствует о том, что он не вырос, что никакого развития души не произошло.
Поэтому тот, кто утверждает, что символы, ритуалы и формы должны сохраняться вечно, — ошибается; но тот, кто говорит, что эти символы и ритуалы помогают росту души в её низком и неразвитом состоянии, — прав. Однако не следует смешивать это развитие души с чем-либо интеллектуальным. Человек может обладать исполинским интеллектом и при этом духовно оставаться младенцем. Вы можете убедиться в этом прямо сейчас. Всех вас учили верить во вседержащего Бога. Попробуйте представить себе это. Как немногие из вас способны составить хоть какое-то понятие о том, что значит вездесущность! Если вы приложите усилие, у вас получится нечто вроде образа океана, или неба, или широкой зелёной равнины, или пустыни. Всё это материальные образы, и покуда вы не можете постичь отвлечённое как отвлечённое, идеальное как идеальное, вам придётся прибегать к этим формам, к этим материальным образам. Не столь важно, находятся ли эти образы внутри или вне ума. Все мы рождены идолопоклонниками, и идолопоклонство — это благо, ибо таково природное свойство человека. Кто способен превзойти его? Лишь совершенный человек, богочеловек. Все прочие — идолопоклонники. Покуда мы видим перед собою эту вселенную с её образами и формами, все мы идолопоклонники. Это грандиозный символ, которому мы поклоняемся. Тот, кто считает себя телом, — прирождённый идолопоклонник. Мы — дух, дух, не имеющий ни образа, ни формы, дух бесконечный, а не материя. Поэтому всякий, кто не способен постичь отвлечённое и мыслит о себе лишь в материальном, телесном выражении, — идолопоклонник. И однако же — как люди бьются друг с другом, называя один другого идолопоклонником! Иными словами, каждый говорит, что его идол правильный, а чужие — ложные.
Вот почему нам следует избавиться от этих ребячьих воззрений. Нам нужно подняться выше болтовни людей, для которых религия — это лишь груда пустословия, лишь система доктрин; людей, для которых религия — не более чем небольшое интеллектуальное согласие или несогласие; для которых религия — это вера в известные слова, продиктованные их собственными священниками; для которых религия — это то, во что верили их предки; для которых религия — это совокупность известных идей и суеверий, за которые они держатся лишь потому, что это их национальные суеверия. Нам нужно подняться выше всего этого и смотреть на человечество как на единый великий организм, медленно движущийся к свету, — как на дивное растение, медленно раскрывающееся навстречу той чудесной истине, которая называется Богом; и первые витки, первые движения к ней — всегда через материю и через обряд.
В сердце всего этого ритуализма возвышается одна идея, властвующая надо всем остальным, — поклонение имени. Те из вас, кто изучал более древние формы христианства, кто изучал другие религии мира, быть может, заметили, что эта идея присутствует во всех них — поклонение имени. Имя считается весьма священным. В Библии мы читаем, что святое имя Бога признавалось священным превыше всего, свято превыше всего сущего; считалось, что само это Слово есть Бог. И это совершенно верно. Что такое эта вселенная, как не имя и форма? Можете ли вы мыслить без слов? Слово и мысль неразделимы. Попробуйте разлучить их — у кого-нибудь из вас это получится? Всякий раз, когда вы думаете, вы делаете это посредством словесных форм. Одно влечёт другое: мысль порождает слово, слово порождает мысль. Таким образом, вся вселенная есть как бы внешний символ Бога, а за ней стоит Его великое имя. Каждое отдельное тело есть форма, а за каждым отдельным телом стоит его имя. Как только вы думаете о своём приятеле таком-то, перед вами возникает образ его тела; как только вы думаете о теле вашего приятеля, к вам приходит идея его имени. Это заложено в природе человека. То есть психологически, в уме-веществе человека, идея имени не может прийти без идеи формы, и идея формы не может прийти без идеи имени. Они неразделимы: они — внешняя и внутренняя стороны одной и той же волны. Вот почему имена повсеместно прославлялись и почитались — сознательно или бессознательно человек открывал для себя величие имён.
Далее, мы замечаем, что во многих различных религиях поклоняются святым личностям. Поклоняются Кришне, поклоняются Будде, поклоняются Иисусу и так далее. Затем — почитание святых; сотни их почитались во всём мире, и почему нет? Световое излучение повсюду. Сова видит его во тьме. Это доказывает, что оно там есть, хотя человек не может его увидеть. Для человека это излучение видимо лишь в лампе, в солнце, в луне и тому подобном. Бог вездесущ, Он проявляет Себя в каждом существе; но для людей Он виден и узнаваем лишь в человеке. Когда Его свет, Его присутствие, Его дух просвечивает сквозь человеческое лицо — тогда и только тогда может человек Его постичь. Поэтому человек всегда поклонялся Богу через людей и должен делать это, пока остаётся человеком. Он может негодовать против этого, бороться с этим, — но как только он попытается реализовать Бога, он обнаружит неизбежную потребность думать о Боге как о человеке.
Итак, мы находим, что почти во всякой религии поклонение Богу включает три первичных элемента: формы или символы, имена и богочеловеков. Всё это есть во всех религиях, но вы видите, что они хотят воевать друг с другом. Одна говорит: «Моё имя — единственное имя; моя форма — единственная форма; и мои богочеловеки — единственные богочеловеки в мире; ваши — просто мифы». В наше время христианские священнослужители стали несколько мягче и признают, что в более древних религиях различные формы поклонения были предвестиями христианства, которое они, разумеется, считают единственно истинным. По их мнению, Бог испытывал Себя в древности, проверял Свои силы, создавая формы, достигшие кульминации в христианстве. Это, во всяком случае, — большой шаг вперёд. Пятьдесят лет назад они не сказали бы даже этого; истинным считалось лишь их собственное вероучение. Эта идея не ограничена никакой религией, нацией или классом людей; люди всегда думают, что единственно правильное — это то, что делают они сами. И именно здесь изучение различных религий помогает нам. Оно показывает, что те самые мысли, которые мы привыкли называть исключительно нашими, были присущи другим народам сотни лет назад, а порой выражены у них лучше, чем у нас.
Таковы внешние формы благочестия, через которые человек должен пройти; но если он искренен, если он действительно стремится к истине, он поднимается выше, на тот уровень, где формы не значат ничего. Храмы и церкви, книги и обряды — это лишь детский сад религии, призванный укрепить духовное дитя настолько, чтобы оно могло сделать более высокие шаги; и эти первые шаги необходимы, если он хочет религии. Вместе с жаждой, со стремлением к Богу, приходит подлинная преданность, подлинная бхакти. Кто жаждет? Вот в чём вопрос. Религия — не в доктринах, не в догматах, не в интеллектуальных рассуждениях; она — в бытии и становлении, в реализации. Мы слышим столь многих, рассуждающих о Боге, о душе и обо всех тайнах вселенной, но если взять их поодиночке и спросить: «Вы реализовали Бога? Вы видели свою душу?» — много ли найдётся таких, кто ответит утвердительно? И тем не менее все они воюют друг с другом! Однажды в Индии представители различных сект собрались вместе и принялись спорить. Один утверждал, что единственный Бог — Шива; другой — что единственный Бог — Вишну, и так далее, и конца этому спору не было видно. Некий мудрец проходил мимо, и спорщики пригласили его рассудить их. Сначала он спросил того, кто утверждал, что Шива — величайший Бог: «Вы видели Шиву? Вы знакомы с Ним? Если нет, откуда вам знать, что Он — величайший Бог?» Затем, обратившись к почитателю Вишну, он спросил: «А вы видели Вишну?» И задав этот вопрос всем по очереди, он обнаружил, что никто из них ничего не знает о Боге. Вот почему они так много спорили; ибо, если бы они действительно знали, они бы не пререкались. Когда сосуд наполняется водой, он издаёт звук, но когда наполнен доверху — тишина. Так и сам факт этих споров и раздоров между сектами свидетельствует о том, что они ничего не понимают в религии. Религия для них — лишь груда пустословия, предназначенного для записи в книги. Каждый торопится написать толстую книгу, сделать её как можно увесистее, черпая материал из всех книг, до каких может дотянуться, и никогда не признавая своего долга. Затем он выпускает эту книгу в мир, умножая смятение, которого и без того хватает.
Подавляющее большинство людей — атеисты. Я рад, что в наше время в западном мире появился ещё один разряд атеистов — я имею в виду материалистов. Они искренние атеисты. Они лучше атеистов религиозных — лицемерных, которые спорят и рассуждают о религии и при этом не хотят её, никогда не стараются реализовать её, никогда не пытаются понять её. Вспомните слова Христа: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам». Эти слова буквально истинны — никакого иносказания, никакой выдумки. Они явились излиянием сердечной крови одного из величайших Сынов Божиих, когда-либо приходивших в наш мир; слова, возникшие как плод реализации человека, ощутившего и постигшего Бога; который говорил с Богом, жил с Богом в сто раз интенсивнее, чем вы или я видим это здание. Кто хочет Бога? Вот в чём вопрос. Думаете ли вы, что все эти массы людей в мире хотят Бога и не могут Его достичь? Этого не может быть. Разве бывает желание без внешнего предмета? Человек хочет дышать — и воздух для него есть. Человек хочет есть — и пища для него есть. Что порождает эти желания? Существование внешних предметов. Именно свет создал глаза, именно звук создал уши. Так и всякое желание в человеке было создано тем, что уже существовало вовне. Эта жажда совершенства, стремление достичь цели и превзойти природу — как может она возникнуть, если нечто не создало её и не вложило в душу человека, заставив жить в ней? Поэтому тот, в ком пробудилось это желание, достигнет цели. Мы хотим всего, кроме Бога. То, что вы видите вокруг, — не религия. У дамы в гостиной стоит мебель со всех концов света, и теперь в моде что-нибудь японское; вот она покупает вазу и ставит в комнате. Таково отношение к религии у большинства людей: у них есть всё для наслаждения, и если не добавить к этому щепотку религии, жизнь как будто не вполне удалась, потому что общество осудило бы их. Общество этого ждёт, а значит, нужна какая-то религия. Таково нынешнее состояние религии в мире.
Один ученик пришёл к своему учителю и сказал ему: «Сударь, я хочу религии». Учитель посмотрел на молодого человека и ничего не сказал, лишь улыбнулся. Молодой человек приходил каждый день и настаивал, что хочет религии. Но старец понимал это лучше, чем юноша. Однажды в жаркий день он попросил юношу пойти с ним к реке и окунуться. Молодой человек прыгнул в воду, старец последовал за ним и силой удержал его под водой. Когда тот поборолся немного, он отпустил его и спросил, чего тому больше всего хотелось, пока он был под водой. «Глотка воздуха», — ответил ученик. «Хочешь ли ты Бога вот так же? Если да, ты получишь Его в то же мгновение», — сказал учитель. Пока в вас не пробудилась эта жажда, это желание, вы не получите религии, как бы ни трудились над своим интеллектом, книгами или обрядами. Пока эта жажда не пробуждена в вас, вы ничуть не лучше любого атеиста; только атеист искренен, а вы — нет.
Один великий мудрец говаривал: «Предположим, в комнате находится вор и каким-то образом узнаёт, что в соседней комнате хранится огромная куча золота, а между двумя комнатами — лишь тонкая перегородка. Каково будет состояние этого вора? Ему не будет спаться, он не сможет ни есть, ни делать ничего другого. Весь его ум будет устремлён к тому, чтобы завладеть золотом. Неужели вы думаете, что если бы все эти люди действительно верили, что именно здесь находится Источник Счастья, Блаженства, Славы, они вели бы себя так, как ведут себя в мире, и не пытались бы найти Бога?» Как только человек начинает верить, что есть Бог, он охвачен безумным стремлением приблизиться к Нему. Другие могут идти своим путём, но как только человек убеждается, что есть более высокая жизнь, чем та, что он ведёт здесь; как только он чувствует уверенность, что чувства — не всё, что это ограниченное материальное тело — ничто по сравнению с бессмертным, вечным, неугасимым блаженством Атмана, — он охвачен безумием, пока не обретёт это блаженство сам. И вот это безумие, эта жажда, эта одержимость и называется «пробуждением» к религии; и когда она наступает, человек начинает быть религиозным. Но это требует долгого времени. Все эти формы и обряды, молитвы и паломничества, книги, колокола, свечи и священники — это подготовительный этап; они снимают нечистоты с души. И когда душа очистилась, её естественным образом влечёт к Источнику всякой чистоты — к самому Богу. Подобно тому как кусок железа, покрытый вековой пылью, мог лежать вблизи магнита всё это время и не притягиваться им, — но как только пыль сметена, железо влечётся к магниту; так и человеческая душа, покрытая пылью веков, нечистотами, пороками и грехами, после многих рождений достаточно очищаясь этими формами и обрядами, добрыми делами и любовью к другим существам, обретает свою природную духовную притягательность, пробуждается и устремляется к Богу.
И тем не менее все эти формы и символы — лишь начало, а не подлинная любовь к Богу. Слова о любви слышны повсюду. Каждый говорит: «Люби Бога». Люди не знают, что значит любить; если бы знали, они не говорили бы об этом так легко. Каждый мужчина считает, что умеет любить, и вскоре обнаруживает, что никакой любви в его природе нет. Каждая женщина считает, что умеет любить, и вскоре убеждается, что не умеет. Мир полон разговоров о любви, но любить трудно. Где любовь? Как вы узнаёте, что она существует? Первый признак любви в том, что она не знает торговли. Если вы видите, что человек любит другого лишь затем, чтобы получить от него что-то, вы знаете, что это не любовь; это торгашество. Где есть какой-либо вопрос купли-продажи — там нет любви. Вот и когда человек молится Богу: «Дай мне то и дай мне это» — это не любовь. Разве может это быть любовью? Я предлагаю вам молитву, а вы даёте мне что-то взамен; вот что это такое — сплошное торгашество.
Один великий царь отправился на охоту в лес и там повстречал мудреца. Они немного побеседовали, и царь был так доволен им, что попросил принять от него подарок. «Нет, — сказал мудрец, — я совершенно доволен своим положением; эти деревья дают мне достаточно плодов для еды; эти прекрасные чистые источники снабжают меня всей нужной водой; я сплю в этих пещерах. Зачем мне твои подарки, пусть ты и государь?» Царь сказал: «Только ради моего духовного очищения, ради моего удовольствия — приходи со мной в город и прими какой-нибудь дар». В конце концов мудрец согласился последовать за царём, и тот привёл его в свой дворец, где было золото, драгоценности, мрамор и всё самое великолепное. Повсюду было видно богатство и могущество. Царь попросил мудреца подождать минуту, пока он прочитает молитву, отошёл в угол и начал молиться: «Господи, дай мне ещё богатства, ещё детей, ещё владений». Тем временем мудрец поднялся и пошёл прочь. Царь заметил это и поспешил за ним. «Постойте, вы не взяли моего подарка и уходите». Мудрец обернулся и сказал: «Нищий, я не прошу милостыни у нищих. Что ты можешь дать? Ты сам всё это время просил». Вот не язык любви. Какая разница между любовью и торгашеством, если ты просишь у Бога того и другого? Первый признак любви в том, что она не знает торговли. Любовь всегда даёт и никогда не берёт. Говорит дитя Бога: «Если Богу угодно, я отдаю Ему всё, что у меня есть, но ничего не хочу от Него. Я не желаю ничего в этой вселенной. Я люблю Его, потому что хочу любить Его, и не прошу никакой милости взамен. Кто думает о том, всемогущ ли Бог или нет? Я не хочу от Него никакой силы, никакого проявления Его могущества. Мне довольно того, что Он — Бог любви. Я больше ни о чём не спрашиваю».
Второй признак — любовь не знает страха. Покуда человек думает о Боге как о существе, восседающем над облаками с наградами в одной руке и наказаниями в другой, любви быть не может. Разве можно напугать кого-то в любовь? Агнец любит льва? Мышь — кошку? Раб — господина? Рабы порой притворяются, будто любят, — но разве это любовь? Где вы видели любовь в страхе? Это всегда притворство. С любовью никогда не приходит мысль о страхе. Представьте себе молодую мать на улице: если собака залает на неё, она укроется в ближайшем доме. На другой день она снова на улице, с ребёнком, и вдруг лев бросается на её дитя. Где будет её место? Прямо у пасти льва — она защищает своего ребёнка. Любовь победила весь её страх. Так и в любви к Богу. Кому дело до того, воздаёт ли Бог или карает? Это не мысль влюблённого. Подумайте о судье, когда он возвращается домой: что видит в нём жена? Не судью, не раздающего награды и наказания, а своего мужа, свою любовь. Что видят в нём дети? Любящего отца, а не судью и не карателя. Так и дети Бога никогда не видят в Нём карателя или воздателя. Лишь те, кто никогда не вкушал любви, боятся и трепещут. Отбросьте всякий страх — хотя эти ужасные представления о Боге-карателе и могут иметь своё применение для дикарских умов. Некоторые люди, даже весьма интеллектуальные, — духовные дикари, и эти идеи, может быть, им помогают. Но для людей духовных, для тех, кто приближается к религии, в ком пробудилось духовное прозрение, такие идеи попросту ребячливы, попросту глупы. Такие люди отвергают всякий страх.
Третий — ещё более высокий признак. Любовь всегда есть высший идеал. Когда человек прошёл через первые две ступени, отбросил всякое торгашество и всякий страх, он начинает постигать, что любовь всегда является высшим идеалом. Как часто в этом мире мы видим красивую женщину, любящую некрасивого мужчину! Как часто мы видим красивого мужчину, любящего некрасивую женщину! В чём притяжение? Посторонние видят лишь некрасивого мужчину или некрасивую женщину — но только не влюблённый: для него возлюбленная — прекраснейшее существо, когда-либо существовавшее. Как это объяснить? Женщина, любящая некрасивого мужчину, берёт, так сказать, идеал красоты, живущий в её собственном уме, и проецирует его на этого некрасивого мужчину; и то, чему она поклоняется и что любит, — не некрасивый мужчина, а её собственный идеал. Мужчина служит лишь поводом, и на этот повод она набрасывает свой идеал, покрывает им его, — и он становится её предметом поклонения. Это применимо к каждому случаю, когда мы любим. У многих из нас есть весьма ничем не примечательные братья и сёстры, и тем не менее сама мысль об их братстве или сестринстве делает их красивыми в наших глазах.
Философия, лежащая в основе этого, состоит в том, что каждый проецирует собственный идеал и поклоняется ему. Этот внешний мир — лишь мир намёков. Всё, что мы видим, мы проецируем из нашего собственного ума. Песчинка попадает в раковину устрицы и раздражает её. Раздражение вызывает выделение вещества, покрывающего песчинку, — и результатом является прекрасная жемчужина. Подобно этому, внешние вещи снабжают нас намёками, на которые мы проецируем собственные идеалы и создаём свои объекты. Злые видят этот мир как совершенный ад, добрые — как совершенный рай. Любящие видят мир, полный любви, ненавидящие — полный ненависти; борцы видят лишь раздоры, миролюбивые — лишь мир. Совершенный человек видит лишь Бога. Таким образом, мы всегда поклоняемся своему высшему идеалу, и когда мы достигаем точки, где любим идеал как идеал, все доводы и сомнения рассеиваются навсегда. Кто думает о том, можно ли доказать или опровергнуть существование Бога? Идеал никуда не исчезнет, ибо он — часть моей собственной природы. Я усомнюсь в идеале лишь тогда, когда усомнюсь в собственном существовании; а поскольку в одном усомниться невозможно, невозможно усомниться и в другом. Кому дело до того, может ли Бог быть одновременно всемогущим и всемилосердным? Кому дело до того, воздаёт ли Он человечеству, смотрит ли на нас оком тирана или оком благодетельного монарха?
Влюблённый вышел за пределы всего этого — за пределы наград и наказаний, страха и сомнений, за пределы научных и любых иных доказательств. Для него достаточно идеала любви, и не очевидно ли, что эта вселенная есть не что иное, как проявление этой любви? Что заставляет атомы соединяться с атомами, молекулы с молекулами и понуждает планеты лететь навстречу друг другу? Что влечёт человека к человеку, мужчину к женщине, женщину к мужчине, животных к животным, притягивая, словно к одному центру, всю вселенную? Это и есть то, что называется любовью. Проявление её — от нижайшего атома до высочайшего существа: всепроникающая, всевластная любовь. То, что проявляется как притяжение в одушевлённом и неодушевлённом, в частном и всеобщем, — это любовь Бога. Это единственная движущая сила вселенной. Под воздействием этой любви Христос отдаёт свою жизнь за человечество, Будда — даже за животное, мать — за дитя, муж — за жену. Под воздействием той же любви люди готовы отдать жизнь за своё отечество, и — как это ни удивительно — под воздействием той же любви вор крадёт, убийца убивает. Даже в этих случаях дух один, но проявление различно. Вот единственная движущая сила вселенной. У вора есть любовь к золоту; любовь есть, но она направлена неверно. Так и во всех преступлениях, как и во всех добродетельных поступках, — за ними стоит та вечная любовь. Предположим, один человек выписывает чек на тысячу долларов в пользу бедных Нью-Йорка, а в то же самое время, в той же комнате, другой человек подделывает подпись приятеля. Свет, при котором оба они пишут, один и тот же, но каждый из них будет отвечать за то употребление, которое он из него извлёк. Не свет следует хвалить или осуждать. Незатронутая, но сияющая во всём — такова любовь, движущая сила вселенной, без которой вселенная рассыпалась бы в прах в единое мгновение; и эта любовь есть Бог.
«Никто, о возлюбленная, не любит мужа ради самого мужа, но ради Атмана, пребывающего в муже; никто, о возлюбленная, не любит жену ради самой жены, но ради Атмана, пребывающего в жене. Никто никогда не любит ничего иного, кроме как ради Атмана». Даже этот эгоизм, который так осуждают, — не что иное, как проявление той же любви. Отстранитесь от этой игры, не вмешивайтесь в неё, но созерцайте эту дивную панораму, эту великолепную драму, разыгрывающуюся сцена за сценой, и внимайте этой дивной гармонии; всё это — проявления одной и той же любви. Даже в эгоизме то «я» будет множиться, расти и расти. Это единое «я», этот единственный человек, станет двойным «я», когда женится; множественным — когда у него появятся дети; и так будет расширяться, пока не почувствует весь мир своим Атманом, всю вселенную — своим Атманом. Он расширяется в единую массу всеобъемлющей любви, бесконечной любви — любви, которая есть Бог.
Так мы приходим к тому, что называется высшей бхакти, высшей преданностью, при которой формы и символы отпадают. Тот, кто достиг этого, не может принадлежать ни к какой секте, ибо все секты в нём. К чему же ему принадлежать? Ибо все церкви и храмы в нём. Где та церковь, что вместила бы его? Такой человек не может связывать себя определёнными ограниченными формами. Где предел для безграничной любви, с которой он слился? Во всех религиях, принимающих этот идеал любви, мы находим борьбу за его выражение. Хотя мы понимаем, что означает эта любовь, и видим, что всё в этом мире влечений и притяжений есть проявление той Бесконечной Любви, которую стремились выразить мудрецы и святые разных народов, — мы видим, как они применяют все силы языка, преображая даже самые плотские выражения в божественные.
Так воспевал царственный еврейский мудрец, так воспевали они в Индии. «О возлюбленный, один поцелуй уст Твоих! Облобызанный Тобою, жажда по Тебе возрастает вовеки! Все скорби прекращаются, забываешь прошлое, настоящее и будущее и думаешь лишь о Тебе одном». Вот безумие влюблённого, когда все желания иссякли. «Кому нужно спасение? Кто хочет быть спасённым? Кому нужно даже совершенство? Кому нужна свобода?» — говорит влюблённый. «Я не хочу ни богатства, ни даже здоровья; не хочу красоты, не хочу разума: пусть я рожусь снова и снова среди всех зол, что есть в мире; я не стану жаловаться, лишь позволь мне любить Тебя — и ради самой любви».
Вот безумие любви, которое выражается в этих песнях. Высочайшая, наиболее выразительная, сильнейшая и наиболее притягательная человеческая любовь — это любовь между мужчиной и женщиной, и потому именно этот язык использовался для выражения глубочайшей преданности. Безумие этой человеческой любви было лишь слабым эхом безумной любви святых. Истинные возлюбленные Бога хотят уподобиться безумцам, упоённым любовью к Богу, хотят стать «людьми, опьянёнными Богом». Они хотят испить из чаши любви, приготовленной святыми и мудрецами всех религий, вложившими в неё свою сердечную кровь, в которой сосредоточены все надежды тех, кто любил Бога, не ища награды, кто хотел любви ради самой любви. Награда любви — любовь, и что это за награда! Это единственное, что снимает все скорби, единственная чаша, выпив которую, эта болезнь мира проходит. Человек впадает в божественное безумие и забывает, что он человек.
Наконец, мы находим, что все эти различные системы в конце концов сходятся в той одной точке — совершенном единении. Мы всегда начинаем как дуалисты. Бог — отдельное Существо, и я — отдельное существо. Любовь приходит между ними, и человек начинает приближаться к Богу, а Бог, так сказать, начинает приближаться к человеку. Человек усваивает все различные отношения жизни — отца, матери, друга, возлюбленного; и последняя точка достигается, когда он становится единым с предметом своего поклонения. «Я — ты, и ты — я; и поклоняясь тебе, я поклоняюсь себе; и поклоняясь себе, я поклоняюсь тебе». Вот высшее завершение того, с чего начинал человек. В начале это была любовь к себе, но притязания малого «я» делали любовь эгоистичной; в конце взошёл полный свет, когда то «я» стало Бесконечным. Тот Бог, который поначалу был Существом где-то там, растворился, так сказать, в Бесконечной Любви. Сам человек тоже преобразился. Он приближался к Богу, отбрасывая все тщетные желания, которыми прежде был полон. Вместе с желаниями исчез эгоизм, и на вершине он обнаружил, что Любовь, Любящий и Возлюбленный суть одно.
English
The idea of a Personal God has obtained in almost every religion, except a very few. With the exception of the Buddhist and the Jain, perhaps all the religions of the world have the idea of a Personal God, and with it comes the idea of devotion and worship. The Buddhists and the Jains, although they have no Personal God, worship the founders of their religions in precisely the same way as others worship a Personal God. This idea of devotion and worship to some higher being who can reflect back the love to man is universal. In various religions this love and devotion is manifested in various degrees, at different stages. The lowest stage is that of ritualism, when abstract ideas are almost impossible, and are dragged down to the lowest plane, and made concrete. Forms come into play, and, along with them, various symbols. Throughout the history of the world, we find that man is trying to grasp the abstract through thought-forms, or symbols. All the external manifestations of religion — bells, music, rituals, books, and images — come under that head. Anything that appeals to the senses, anything that helps man to form a concrete image of the abstract, is taken hold of, and worshipped.
From time to time, there have been reformers in every religion who have stood against all symbols and rituals. But vain has been their opposition, for so long as man will remain as he is, the vast majority will always want something concrete to hold on to, something around which, as it were, to place their ideas, something which will be the centre of all the thought-forms in their minds. The great attempts of the Mohammedans and of the Protestants have been directed to this one end, of doing away with all rituals, and yet we find that even with them, rituals have crept in. They cannot be kept out; after long struggle, the masses simply change one symbol for another. The Mohammedan, who thinks that every ritual, every form, image, or ceremony, used by a non-Mohammedan is sinful, does not think so when he comes to his own shrine, the Caaba. Every religious Mohammedan wherever he prays, must imagine that he is standing before the Caaba. When he makes a pilgrimage there, he must kiss the black stone in the wall of the shrine. All the kisses that have been imprinted on that stone, by millions and millions of pilgrims, will stand up as witnesses for the benefit of the faithful on the last day of judgment. Then, there is the well of Zimzim. Mohammedans believe that whoever draws a little water out of that well will have his sins pardoned, and he will, after the day of resurrection, have a fresh body, and live for ever. In others, we find that the symbology comes in the form of buildings. Protestants hold that churches are more sacred than other places. The church, as it is, stands for a symbol. Or there is the Book. The idea of the Book to them, is much holier than any other symbol.
It is vain to preach against the use of symbols, and why should we preach against them? There is no reason why man should not use symbols. They have them in order to represent the ideas signified behind them. This universe is a symbol, in and through which we are trying to grasp the thing signified, which is beyond and behind. The spirit is the goal, and not matter. Forms, images, bells, candles, books, churches, temples, and all holy symbols are very good, very helpful to the growing plant of spirituality, but thus far and no farther. In the test majority of cases, we find that the plant does not grow. It is very good to be born in a church, but it is very bad to die in a church. It is very good to be born within the limits of certain forms that help the little plant of spirituality, but if a man dies within the bounds of these forms, it shows that he has not grown, that there has been no development of the soul.
If, therefore, any one says that symbols, rituals, and forms are to be kept for ever, he is wrong; but if he says, that these symbols and rituals are a help to the growth of the soul, in its low and undeveloped state, he is right. But, you must not mistake this development of the soul as meaning anything intellectual. A man can be of gigantic intellect, yet spiritually he may be a baby. You can verify it this moment. All of you have been taught to believe in an Omnipresent God. Try to think of it. How few of you can have any idea of what omnipresence means! If you struggle hard, you will get something like the idea of the ocean, or of the sky, or of a vast stretch of green earth, or of a desert. All these are material images, and so long as you cannot conceive of the abstract as abstract, of the ideal as the ideal, you will have to resort to these forms, these material images. It does not make much difference whether these images are inside or outside the mind. We are all born idolaters, and idolatry is good, because it is in the nature of man. Who can get beyond it? Only the perfect man, the God-man. The rest are all idolaters. So long as we see this universe before us, with its forms and shapes, we are all idolaters. This is a gigantic symbol we are worshipping. He who says he is the body is a born idolater. We are spirit, spirit that has no form or shape, spirit that is infinite, and not matter. Therefore, anyone who cannot grasp the abstract, who cannot think of himself as he is, except in and through matter, as the body, is an idolater. And yet how people fight among themselves, calling one another idolaters! In other words, each says, his idol is right, and the others' are wrong.
Therefore, we should get rid of these childish notions. We should get beyond the prattle of men who think that religion is merely a mass of frothy words, that it is only a system of doctrines; to whom religion is only a little intellectual assent or dissent; to whom religion is believing in certain words which their own priests tell them; to whom religion is something which their forefathers believed; to whom religion is a certain form of ideas and superstitions to which they cling because they are their national superstitions. We should get beyond all these and look at humanity as one vast organism, slowly coming towards light — a wonderful plant, slowly unfolding itself to that wonderful truth which is called God — and the first gyrations, the first motions, towards this are always through matter and through ritual.
In the heart of all these ritualisms, there stands one idea prominent above all the rest — the worship of a name. Those of you who have studied the older forms of Christianity, those of you who have studied the other religions of the world, perhaps have marked that there is this idea with them all, the worship of a name. A name is said to be very sacred. In the Bible we read that the holy name of God was considered sacred beyond compare, holy beyond everything. It was the holiest of all names, and it was thought that this very Word was God. This is quite true. What is this universe but name and form? Can you think without words? Word and thought are inseparable. Try if any one of you can separate them. Whenever you think, you are doing so through word forms. The one brings the other; thought brings the word, and the word brings the thought. Thus the whole universe is, as it were, the external symbol of God, and behind that stands His grand name. Each particular body is a form, and behind that particular body is its name. As soon as you think of our friend So-and-so, there comes the idea of his body, and as soon as you think of your friend's body, you get the idea of his name. This is in the constitution of man. That is to say, psychologically, in the mind-stuff of man, there cannot come the idea of name without the idea of form, and there cannot come the idea of form without the idea of name. They are inseparable; they are the external and the internal sides of the same wave. As such, names have been exalted and worshipped all over the world — consciously or unconsciously, man found the glory of names.
Again, we find that in many different religions, holy personages have been worshipped. They worship Krishna, they worship Buddha, they worship Jesus, and so forth. Then, there is the worship of saints; hundreds of them have been worshipped all over the world, and why not? The vibration of light is everywhere. The owl sees it in the dark. That shows it is there, though man cannot see it. To man, that vibration is only visible in the lamp, in the sun, in the moon, etc. God is omnipresent, He is manifesting Himself in every being; but for men, He is only visible, recognisable, in man. When His light, His presence, His spirit, shines through the human face, then and then alone, can man understand Him. Thus, man has been worshipping God through men all the time, and must do so as long as he is a man. He may cry against it, struggle against it, but as soon as he attempts to realise God, he will find the constitutional necessity of thinking of God as a man.
So we find that in almost every religion these are the three primary things which we have in the worship of God — forms or symbols, names, God-men. All religions have these, but you find that they want to fight with each other. One says, "My name is the only name; my form is the only form; and my God-men are the only God-men in the world; yours are simply myths." In modern times, Christian clergymen have become a little kinder, and they allow that in the older religions, the different forms of worship were foreshadowings of Christianity, which of course, they consider, is the only true form. God tested Himself in older times, tested His powers by getting these things into shape which culminated in Christianity. This, at least, is a great advance. Fifty years ago they would not have said even that; nothing was true except their own religion. This idea is not limited to any religion, nation, or class of persons; people are always thinking that the only right thing to be done by others is what they themselves are doing. And it is here that the study of different religions helps us. It shows us that the same thoughts that we have been calling ours, and ours alone, were present hundreds of years ago in others, and sometimes even in a better form of expression than our own.
These are the external forms of devotion, through which man has to pass; but if he is sincere, if he really wants to reach the truth, he goes higher than these, to a plane where forms are as nothing. Temples or churches, books or forms, are simply the kindergarten of religion, to make the spiritual child strong enough to take higher steps; and these first steps are necessary if he wants religion. With the thirst, the longing for God, comes real devotion, real Bhakti. Who has the longing? That is the question. Religion is not in doctrines, in dogmas, nor in intellectual argumentation; it is being and becoming, it is realisation. We hear so many talking about God and the soul, and all the mysteries of the universe, but if you take them one by one, and ask them, "Have you realised God? Have you seen your Soul?" — how many can say they have? And yet they are all fighting with one another! At one time, in India, representatives of different sects met together and began to dispute. One said that the only God was Shiva; another said, the only God was Vishnu, and so on; and there was no end to their discussion. A sage was passing that way, and was invited by the disputants to decide the matter. He first asked the man who was claiming Shiva as the greatest God, "Have you seen Shiva? Are you acquainted with Him? If not, how do you know He is the greatest God?" Then turning to the worshipper of Vishnu, he asked, "Have you seen Vishnu?" And after asking this question to all of them, he found out that not one of them knew anything of God. That was why they were disputing so much, for had they really known, they would not have argued. When a jar is being filled with water, it makes a noise, but when it is full, there is no noise. So, the very fact of these disputations and fighting among sects shows that they do not know anything about religion. Religion to them is a mere mass of frothy words, to be written in books. Each one hurries to write a big book, to make it as massive as possible, stealing his materials from every book he can lay his hands upon, and never acknowledging his indebtedness. Then he launches this book upon the world, adding to the disturbance that is already existing there.
The vast majority of men are atheists. I am glad that, in modern times, another class of atheists has come into existence in the Western world — I mean the materialists. They are sincere atheists. They are better than the religious atheists, who are insincere, who fight and talk about religion, and yet do not want it, never try to realise it, never try to understand it. Remember the words of Christ: "Ask, and it shall be given you; seek, and ye shall find; knock, and it shall be opened unto you." These words are literally true, not figures or fiction. They were the outflow of the heart's blood of one of the greatest sons of God who have ever come to this world of ours; words which came as the fruit of realisation, from a man who had felt and realised God himself; who had spoken with God, lived with God, a hundred times more intensely than you or I see this building. Who wants God? That is the question. Do you think that all this mass of people in the world want God, and cannot get Him? That cannot be. What want is there without its object outside? Man wants to breathe, and there is air for him to breathe. Man wants to eat, and there is food to eat. What creates these desires? The existence of external things. It was the light that made the eyes; it was the sound that made the ears. So every desire in human beings has been created by something which already existed outside. This desire for perfection, for reaching the goal and getting beyond nature, how can it be there, until something has created it and drilled it into the soul of man, and makes it live there? He, therefore, in whom this desire is awakened, will reach the goal. We want everything but God. This is not religion that you see all around you. My lady has furniture in her parlour, from all over the world, and now it is the fashion to have something Japanese; so she buys a vase and puts it in her room. Such is religion with the vast majority; they have all sorts of things for enjoyment, and unless they add a little flavour of religion, life is not all right, because society would criticise them. Society expects it; so they must have some religion. This is the present state of religion in the world.
A disciple went to his master and said to him, "Sir, I want religion." The master looked at the young man, and did not speak, but only smiled. The young man came every day, and insisted that he wanted religion. But the old man knew better than the young man. One day, when it was very hot, he asked the young man to go to the river with him and take a plunge. The young man plunged in, and the old man followed him and held the young man down under the water by force. After the young man had struggled for a while, he let him go and asked him what he wanted most while he was under the water. "A breath of air", the disciple answered. "Do you want God in that way? If you do, you will get Him in a moment," said the master. Until you have that thirst, that desire, you cannot get religion, however you may struggle with your intellect, or your books, or your forms. Until that thirst is awakened in you, you are no better than any atheist; only the atheist is sincere, and you are not.
A great sage used to say, "Suppose there is a thief in a room, and somehow he comes to know that there is a vast mass of gold in the next room, and that there is only a thin partition between the two rooms What would be the condition of that thief? He would be sleepless, he would not be able to eat or do anything. His whole mind would be on getting that gold. Do you mean to say that, if all these people really believed that the Mine of Happiness, of Blessedness, of Glory were here, they would act as they do in the world, without trying to get God?" As soon as a man begins to believe there is a God, he becomes mad with longing to get to Him. Others may go their way, but as soon as a man is sure that there is a much higher life than that which he is leading here, as soon as he feels sure that the senses are not all, that this limited, material body is as nothing compared with the immortal, eternal, undying bliss of the Self, he becomes mad until he finds out this bliss for himself. And this madness, this thirst, this mania, is what is called the "awakening" to religion, and when that has come, a man is beginning to be religious. But it takes a long time. All these forms and ceremonies, these prayers and pilgrimages, these books, bells, candles, and priests, are the preparations; they take off the impurities from the soul. And when the soul has become pure, it naturally wants to get to the mine of all purity, God Himself. Just as a piece of iron, which had been covered with the dust of centuries, might be lying near a magnet all the time, and yet not be attracted by it, but as soon as the dust is cleared away, the iron is drawn by the magnet; so, when the human soul, covered with the dust of ages, impurities, wickednesses, and sins, after many births, becomes purified enough by these forms and ceremonies, by doing good to others, loving other beings, its natural spiritual attraction comes, it wakes up and struggles towards God.
Yet, all these forms and symbols are simply the beginning, not true love of God. Love we hear spoken of everywhere Everyone says, "Love God." Men do not know what it is to love; if they did, they would not talk so glibly about it. Every man says he can love, and then, in no time, finds out that there is no love in his nature. Every woman says she can love and soon finds out that she cannot. The world is full of the talk of love, but it is hard to love. Where is love? How do you know that there is love? The first test of love is that it knows no bargaining. So long as you see a man love another only to get something from him, you know that that is not love; it is shopkeeping. Wherever there is any question of buying and selling, it is not love. So, when a man prays to God, "Give me this, and give me that", it is not love. How can it be? I offer you a prayer, and you give me something in return; that is what it is, mere shopkeeping.
A certain great king went to hunt in a forest, and there he happened to meet a sage. He had a little conversation with him and became so pleased with him that he asked him to accept a present from him. "No," said the sage, "I am perfectly satisfied with my condition; these trees give me enough fruit to eat; these beautiful pure streams supply me with all the water I want; I sleep in these caves. What do I care for your presents, though you be an emperor?" The emperor said, "Just to purify me, to gratify me, come with me into the city and take some present." At last the sage consented to go with the emperor, and he was taken into the emperor's palace, where there were gold, jewellery, marble, and most wonderful things. Wealth and power were manifest everywhere. The emperor asked the sage to wait a minute, while he repeated his prayer, and he went into a corner and began to pray, "Lord, give me more wealth, more children, more territory." In the meanwhile, the sage got up and began to walk away. The emperor saw him going and went after him. "Stay, Sir, you did not take my present and are going away." The sage turned to him and said, "Beggar, I do not beg of beggars. What can you give? You have been begging yourself all the time." That is not the language of love. What is the difference between love and shopkeeping, if you ask God to give you this, and give you that? The first test of love is that it knows no bargaining. Love is always the giver, and never the taker. Says the child of God, "If God wants, I give Him my everything, but I do not want anything of Him. I want nothing in this universe. I love Him, because I want to love Him, and I ask no favour in return. Who cares whether God is almighty or not? I do not want any power from Him nor any manifestation of His power. Sufficient for me that He is the God of love. I ask no more question."
The second test is that love knows no fear. So long as man thinks of God as a Being sitting above the clouds, with rewards in one hand and punishments in the other, there can be no love. Can you frighten one into love? Does the lamb love the lion? The mouse, the cat? The slave, the master? Slaves sometimes simulate love, but is it love? Where do you ever see love in fear? It is always a sham. With love never comes the idea of fear. Think of a young mother in the street: if a dog barks at her, she flees into the nearest house. The next day she is in the street with her child, and suppose a lion rushes upon the child, where will be her position? Just at the mouth of the lion, protecting her child. Love conquered all her fear. So also in the love of God. Who cares whether God is a rewarder or a punisher? That is not the thought of a lover. Think of a judge when he comes home, what does his wife see in him? Not a judge, or a rewarder or punisher, but her husband, her love. What do his children see in him? Their loving father, not the punisher or rewarder. So the children of God never see in Him a punisher or a rewarder. It is only people who have never tasted of love that fear and quake. Cast off all fear — though these horrible ideas of God as a punisher or rewarder may have their use in savage minds. Some men, even the most intellectual, are spiritual savages, and these ideas may help them. But to men who are spiritual, men who are approaching religion, in whom spiritual insight is awakened, such ideas are simply childish, simply foolish. Such men reject all ideas of fear.
The third is a still higher test. Love is always the highest ideal. When one has passed through the first two stages, when one has thrown off all shopkeeping, and cast off all fear, one then begins to realise that love is always the highest ideal. How many times in this world we see a beautiful woman loving an ugly man? How many times we see a handsome man loving an ugly woman! What is the attraction? Lookers-on only see the ugly man or the ugly woman, but not so the lover; to the lover the beloved is the most beautiful being that ever existed. How is it? The woman who loves the ugly man takes, as it were, the ideal of beauty which is in her own mind, and projects it on this ugly man; and what she worships and loves is not the ugly man, but her own ideal. That man is, as it were, only the suggestion, and upon that suggestion she throws her own ideal, and covers it; and it becomes her object of worship. Now, this applies in every case where we love. Many of us have very ordinary looking brothers or sisters; yet the very idea of their being brothers or sisters makes them beautiful to us.
The philosophy in the background is that each one projects his own ideal and worships that. This external world is only the world of suggestion. All that we see, we project out of our own minds. A grain of sand gets washed into the shell of an oyster and irritates it. The irritation produces a secretion in the oyster, which covers the grain of sand and the beautiful pearl is the result. Similarly, external things furnish us with suggestions, over which we project our own ideals and make our objects. The wicked see this world as a perfect hell, and the good as a perfect heaven. Lovers see this world as full of love, and haters as full of hatred; fighters see nothing but strife, and the peaceful nothing but peace. The perfect man sees nothing but God. So we always worship our highest ideal, and when we have reached the point, when we love the ideal as the ideal, all arguments and doubts vanish for ever. Who cares whether God can be demonstrated or not? The ideal can never go, because it is a part of my own nature. I shall only question the ideal when I question my own existence, and as I cannot question the one, I cannot question the other. Who cares whether God can be almighty and all-merciful at the same time or not ? Who cares whether He is the rewarder of mankind, whether He looks at us with the eyes of a tyrant or with the eyes of a beneficent monarch?
The lover has passed beyond all these things, beyond rewards and punishments, beyond fears and doubts, beyond scientific or any other demonstration. Sufficient unto him is the ideal of love, and is it not self-evident that this universe is but a manifestation of this love? What is it that makes atoms unite with atoms, molecules with molecules, and causes planets to fly towards each other? What is it that attracts man to man, man to woman, woman to man, and animals to animals, drawing the whole universe, as it were, towards one centre? It is what is called love. Its manifestation is from the lowest atom to the highest being: omnipotent, all-pervading, is this love. What manifests itself as attraction in the sentient and the insentient, in the particular and in the universal, is the love of God. It is the one motive power that is in the universe. Under the impetus of that love, Christ gives his life for humanity, Buddha even for an animal, the mother for the child, the husband for the wife. It is under the impetus of the same love that men are ready to give up their lives for their country, and strange to say, under the impetus of the same love, the thief steals, the murderer murders. Even in these cases, the spirit is the same, but the manifestation is different. This is the one motive power in the universe. The thief has love for gold; the love is there, but it is misdirected. So, in all crimes, as well as in all virtuous actions, behind stands that eternal love. Suppose a man writes a cheque for a thousand dollars for the poor of New York, and at the same time, in the same room, another man forges the name of a friend. The light by which both of them write is the same, but each one will be responsible for the use he makes of it. It is not the light that is to be praised or blamed. Unattached, yet shining in everything, is love, the motive power of the universe, without which the universe would fall to pieces in a moment, and this love is God.
"None, O beloved, loves the husband for the husband's sake, but for the Self that is in the husband; none, O beloved, ever loves the wife for the wife's sake, but for the Self that is in the wife. None ever loves anything else, except for the Self." Even this selfishness, which is so much condemned, is but a manifestation of the same love. Stand aside from this play, do not mix in it, but see this wonderful panorama, this grand drama, played scene after scene, and hear this wonderful harmony; all are the manifestation of the same love. Even in selfishness, that self will multiply, grow and grow. That one self, the one man, will become two selves when he gets married; several, when he gets children; and thus he grows until he feels the whole world as his Self, the whole universe as his Self. He expands into one mass of universal love, infinite love — the love that is God.
Thus we come to what is called supreme Bhakti, supreme devotion, in which forms and symbols fall off. One who has reached that cannot belong to any sect, for all sects are in him. To what shall he belong? For all churches and temples are in him. Where is the church big enough for him? Such a man cannot bind himself down to certain limited forms. Where is the limit for unlimited love, with which he has become one? In all religions which take up this ideal of love, we find the struggle to express it. Although we understand what this love means and see that everything in this world of affections and attractions is a manifestation of that Infinite Love, the expression of which has been attempted by sages and saints of different nations, yet we find them using all the powers of language, transfiguring even the most carnal expression into the divine.
Thus sang the royal Hebrew sage, thus sang they of India. "O beloved, one kiss of Thy lips! Kissed by Thee, one's thirst for Thee increaseth for ever! All sorrows cease, one forgets the past, present, and future, and only thinks of Thee alone." That is the madness of the lover, when all desires have vanished. "Who cares for salvation? Who cares to be saved? Who cares to be perfect even? Who cares for freedom?" — says the lover. "I do not want wealth, nor even health; I do not want beauty, I do not want intellect: let me be born again and again, amid all the evils that are in the world; I will not complain, but let me love Thee, and that for love's sake."
That is the madness of love which finds expression in these songs. The highest, most expressive, strongest, and most attractive human love is that between man and woman, and, therefore, that language was used in expressing the deepest devotion. The madness of this human love was the faintest echo of the mad love of the saints. The true lovers of God want to become mad, inebriated with the love of God, to become "God-intoxicated men". They want to drink of the cup of love which has been prepared by the saints and sages of every religion, who have poured their heart's blood into it, and in which hare been concentrated all the hopes of those who have loved God without seeking reward, who wanted love for itself only. The reward of love is love, and what a reward it is! It is the only thing that takes off all sorrows, the only cup, by the drinking of which this disease of the world vanishes Man becomes divinely mad and forgets that be is man.
Lastly, we find that all these various systems, in the end, converge to that one point, that perfect union. We always begin as dualists. God is a separate Being, and I am a separate being. Love comes between, and man begins to approach God, and God, as it were, begins to approach man. Man takes up all the various relationships of life, as father, mother, friend, or lover; and the last point is reached when he becomes one with the object of worship. "I am you, and you are I; and worshipping you, I worship myself; and in worshipping myself, I worship you." There we find the highest culmination of that with which man begins. At the beginning it was love for the self, but the claims of the little self made love selfish; at the end came the full blaze of light, when that self had become the Infinite. That God who at first was a Being somewhere, became resolved, as it were, into Infinite Love. Man himself was also transformed. He was approaching God, he was throwing off all vain desires, of which he was full before. With desires vanished selfishness, and, at the apex, he found that Love, Lover, and Beloved were One.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».