Индусы на ярмарке

ИНДУСЫ НА ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКЕ

(Boston Evening Transcript, 30 сентября 1893 г.)

Чикаго, 23 сент.:

В Художественном дворце слева от входа есть комната с надписью «№ 1 — не входить». Сюда раньше или позже заходят все ораторы Конгресса религий — либо чтобы поговорить друг с другом, либо с президентом Бонни, чья личная канцелярия занимает один из углов помещения. Складные двери ревностно охраняются от широкой публики и обычно приоткрыты лишь настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь. Предполагается, что проникать в это священное место дозволено лишь делегатам, однако раздобыть «сезам» не невозможно и тем самым получить краткую возможность для более близкого общения с именитыми гостями, нежели то, что позволяет помост в зале Колумба.

Самой примечательной фигурой, которую здесь встречаешь, является Свами Вивекананда, монах-брахман. Это крупный, хорошо сложённый мужчина с великолепной статью, свойственной выходцам из Индостана; лицо его гладко выбрито, черты правильные и чёткие, зубы белые, а прекрасно очерченные губы обычно тронуты доброй улыбкой в разговоре. Его изящно посаженная голова венчается либо лимонно-жёлтым, либо красным тюрбаном, а его ряса (это не совсем точное название для данного одеяния), перехваченная у пояса и ниспадающая ниже колен, чередует в себе яркий оранжевый и насыщенный малиновый цвета. Он говорит по-английски превосходно и охотно отвечает на любые искренне задаваемые вопросы.

Наряду с простотой в обращении в нём чувствуется некоторая личная сдержанность при разговоре с дамами, что намекает на его избранное призвание. На вопросы о правилах его ордена он отвечал: «Я волен делать, что мне угодно, я независим. Иногда я живу в Гималаях, иногда на улицах городов. Я никогда не знаю, откуда возьмётся моя следующая трапеза, я никогда не ношу при себе денег. Я приехал сюда на пожертвования». Затем, взглянув на одного-двух своих соотечественников, случайно оказавшихся поблизости, он добавил: «Они позаботятся обо мне», — давая понять, что его проживание в Чикаго оплачивается другими. На вопрос, носит ли он своё обычное монашеское одеяние, он ответил: «Это хорошее платье; когда я дома, я хожу в лохмотьях и босой. Верю ли я в касты? Каста — это социальный обычай; религия не имеет к ней никакого отношения; люди всех каст общаются со мной».

Между тем по осанке и общему облику г-на Вивекананды совершенно очевидно, что он родился в высшей касте: годы добровольной нищеты и бездомных странствий не лишили его врождённого достоинства джентльмена; его родовое имя даже неизвестно; имя Вивекананда он принял, вступая на религиозное поприще, а «Свами» — лишь почётный титул, соответствующий «преподобный». Ему едва ли есть тридцать с небольшим, и он выглядит созданным для этой жизни и её свершений, равно как и для созерцания жизни будущей. Невольно задумываешься, что же стало переломным моментом в его судьбе.

«Зачем мне жениться, — последовал его резкий ответ на замечание о том, от чего он отказался, став монахом, — когда я вижу в каждой женщине лишь Божественную Мать? Зачем я приношу все эти жертвы? Чтобы освободиться от земных уз и привязанностей — так, чтобы не было для меня больше перерождений. Когда я умру, я хочу немедленно раствориться в Божественном, слиться с Богом. Я хотел бы стать Буддой».

Вивекананда не имеет в виду, что он буддист. Никакое имя и никакая секта не могут отвергнуть его. Он — плоть от плоти высшего брахманизма, порождение индусского духа, который необъятен, мечтателен, самоугасающ, — санньясин, или святой человек.

У него есть несколько брошюр, которые он раздаёт; они посвящены его учителю Парамахамсе Рамакришне, индусскому подвижнику, который столь глубоко поразил своих слушателей и учеников, что многие из них стали отшельниками после его смерти. Мозоомдар также почитал этого святого своим учителем, однако Мозоомдар трудится ради святости в миру — в нём, но не от него, как учил Иисус.

Обращение Вивекананды перед парламентом было столь же широко, как небеса над нами, вмещая всё лучшее из всех религий как конечную вселенскую религию — любовь ко всему человечеству, добрые дела во имя любви к Богу, а не из страха наказания или в надежде на награду. Он — большой любимец парламента, благодаря как величию своих мыслей, так и своей внешности. Стоит ему лишь пройти по помосту — и его встречают аплодисментами, а это явное одобрение тысяч он принимает с детской искренней радостью, без малейшего следа тщеславия. Должно быть, это поразительное переживание для этого скромного молодого монаха-брахмана — столь внезапный переход от бедности и самоуничижения к достатку и величию. На вопрос, знает ли он что-либо о тех братьях в Гималаях, в которых столь твёрдо верят теософы, он ответил простым высказыванием: «Я ни разу не встречал ни одного из них», — как бы подразумевая: «Такие люди, может быть, и существуют, но хотя Гималаи — мой дом, мне так и не пришлось их встретить».