Космос: микрокосм
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
ГЛАВА XII
КОСМОС
Микрокосм
(Прочитано в Нью-Йорке 26 января 1896 года)
Человеческий ум по природе своей стремится вовне — словно выглядывает наружу сквозь каналы органов чувств. Глаз должен видеть, ухо — слышать, чувства должны воспринимать внешний мир; и понятно, что красота и величие природы прежде всего привлекают внимание человека. Первые вопросы, возникавшие в человеческой душе, были обращены к внешнему миру. Разгадки тайны искали у неба, у звёзд, у небесных светил, у земли, у рек, у гор, у океана; и во всех древних религиях мы находим следы того, как ищущий человеческий разум поначалу хватался за всё внешнее. Был бог реки, бог неба, бог туч, бог дождя; всё внешнее, то, что мы теперь называем силами природы, претворялось, преображалось в воли, в богов, в небесных вестников. По мере того как вопрос становился всё глубже и глубже, внешние проявления переставали удовлетворять человеческий ум, и в конце концов энергия обратилась внутрь, и вопрос был задан самой душе человека. От макрокосма вопрос отразился к микрокосму; от внешнего мира он отразился к внутреннему. Анализируя внешнюю природу, человек приходит к анализу внутренней; это вопрошание внутреннего человека возникает с более высокой ступенью цивилизации, с более глубоким проникновением в природу, с более высокой степенью развития.
Предмет нашей беседы сегодня вечером — этот внутренний человек. Ни один вопрос не занимает сердце человека так близко, как вопрос о внутреннем существе. Сколько миллионов раз, в скольких странах задавался этот вопрос! Мудрецы и цари, богатые и бедные, святые и грешники, каждый мужчина, каждая женщина — все в те или иные времена задавались этим вопросом. Есть ли в этой мимолётной человеческой жизни нечто постоянное? Есть ли нечто, спрашивали они, что не умирает вместе с телом? Есть ли нечто живое, когда этот облик рассыпается в прах? Есть ли нечто, пережившее огонь, который сжигает тело в пепел? И если есть — какова его судьба? Куда оно уходит? Откуда пришло? Эти вопросы задавались снова и снова, и пока продолжается это творение, пока существуют человеческие умы, способные мыслить, этот вопрос будет задаваться неизменно. Однако же ответ не не приходил: каждый раз ответ приходил, и по мере течения времени он будет обретать всё большую и большую силу. Вопрос был решён раз и навсегда тысячи лет назад, и с тех пор он непрерывно перефразируется, переосмысляется и становится яснее для нашего разума. Задача наша состоит в том, чтобы заново сформулировать этот ответ. Мы не претендуем на то, чтобы пролить какой-либо новый свет на эти всепоглощающие проблемы; мы лишь хотим изложить вам древнюю истину на языке современности, высказать мысли древних на языке новых людей, мысли философов — на языке народа, мысли ангелов — на языке человека, мысли Бога — на языке бедного человечества, чтобы человек мог их понять; ибо то же самое божественное существо, из которого эти идеи исходили, всегда присутствует в человеке, и потому он всегда способен их понять.
Я смотрю на вас. Сколько вещей необходимо для этого видения? Во-первых, глаза. Ибо если я совершенен во всех иных отношениях, но не имею глаз, я не смогу вас видеть. Во-вторых, подлинный орган зрения. Ибо глаза суть не органы. Они лишь инструменты зрения, а за ними стоит подлинный орган — нервный центр в мозге. Если этот центр повреждён, человек может иметь самую совершенную пару глаз, и всё же не видеть ничего. Таким образом, необходимо, чтобы этот центр, или подлинный орган, существовал. То же справедливо относительно всех наших чувств. Внешнее ухо — лишь инструмент для передачи внутрь вибраций звука к центру. Однако и этого ещё недостаточно. Предположим, вы в библиотеке увлечённо читаете книгу, а часы бьют — и вы не слышите. Звук есть, колебания воздуха есть, ухо и центр тоже есть, и эти вибрации были переданы через ухо к центру, — и всё же вы не слышите. Чего же недостаёт? Ума там нет. Итак, мы видим, что третье необходимое условие — присутствие ума. Прежде всего — внешние инструменты, затем — орган, к которому внешний инструмент доставляет ощущение, и наконец — сам орган должен быть связан с умом. Когда ум не связан с органом, орган и ухо могут воспринять впечатление, и всё же мы не будем его осознавать. Ум тоже лишь посредник; он должен нести ощущение дальше и представить его рассудку. Рассудок — различающая способность; он судит о том, что ему преподносится. Но и этого ещё недостаточно. Рассудок должен нести это дальше и представить всё целое перед правителем в теле — человеческой душой, царём на троне. Перед ним всё это предстаёт, и тогда от него исходит повеление — что делать или чего не делать; и это повеление нисходит той же чередой к рассудку, к уму, к органам, а органы передают его инструментам, — и восприятие завершено.
Инструменты пребывают во внешнем теле, в грубом теле человека; но ум и рассудок — нет. Они пребывают в том, что в индуистской философии называется тонким телом; а в христианском богословии именуется духовным телом человека — более тонким, несравнимо тонейшим, нежели тело, и всё же не душой. Душа стоит за всеми ими. Внешнее тело погибает через несколько лет; любая простая причина может его расстроить и уничтожить. Тонкое тело не столь легко подвержено разрушению; и всё же оно порой вырождается, а порой обретает силу. Мы видим, как у старца ум утрачивает крепость, как, когда тело бодро, крепнет и ум, как различные лекарства и снадобья на него воздействуют, как всё внешнее на него действует и как он реагирует на внешний мир. Подобно тому как тело знает подъём и упадок, так же и ум — и потому ум не является душой, ибо душа не способна ни увядать, ни вырождаться. Как мы можем это знать? Как мы можем знать, что за этим умом стоит нечто большее? Потому что знание, которое само себя освещает и является основой разума, не может принадлежать тупой, мёртвой материи. Никогда ещё не было видано грубой материи, самой по себе обладающей разумом как своей сущностью. Никакая тупая или мёртвая материя не может себя освещать. Именно разум освещает всю материю. Этот зал существует здесь лишь благодаря разуму, ибо как зал он остался бы неведом, если бы какой-нибудь разум не построил его. Это тело не самосветящееся; будь оно таковым, то светилось бы и в мёртвом человеке. И ум, и духовное тело не могут быть самосветящимися. Они не принадлежат к существу разума. То, что само светит собою, не может ни убывать, ни угасать. Сияние того, что светит заимствованным светом, то приходит, то уходит; но то, что само есть свет, — что может заставить его приходить и уходить, цвести и угасать? Мы видим, что луна убывает и прибывает, ибо светит заимствованным светом солнца. Если кусок железа положить в огонь и раскалить добела, он засветится и засияет, но свет его угаснет, потому что он заимствован. Итак, убывание возможно лишь у того света, который заимствован и не является собственной сущностью.
Итак, мы видим, что тело, внешняя оболочка, не обладает светом как своей сущностью, не является самосветящимся и не может познавать себя; то же справедливо и для ума. Почему же? Потому что ум то прибывает, то убывает, потому что он в одно время бодр, в другое — слаб, потому что на него могут воздействовать любые вещи и явления. Следовательно, свет, сияющий сквозь ум, не его собственный. Чей же он тогда? Он должен принадлежать тому, в ком он — собственная сущность, и кто потому никогда не может ни угасать, ни умирать, ни становиться крепче или слабее; он самосветящийся, он сам есть светоносность. Нельзя сказать, что душа знает, — она сама есть знание. Нельзя сказать, что у души есть бытие, — она сама есть бытие. Нельзя сказать, что душа счастлива, — она сама есть счастье. Тот, кто счастлив, заимствовал своё счастье; тот, кто обладает знанием, получил его; а тот, кто имеет относительное бытие, обладает лишь отражённым бытием. Везде, где есть качества, они отражены на субстанцию, но у души знание, бытие и блаженство не являются её качествами, — они суть сама сущность души.
Снова можно спросить: зачем нам принимать это за данность? Зачем признавать, что у души знание, блаженство и бытие суть её сущность, а не заимствованы? Можно привести доводы: почему бы не сказать, что светоносность души, блаженство души, знание души заимствованы так же, как светоносность тела заимствована от ума? Ошибочность такого рассуждения в том, что пределу ему не будет. У кого же всё это заимствовано? Если мы скажем — у некоего другого источника, тот же вопрос будет задан снова. Итак, в конечном счёте мы придём к тому, кто самосветящийся; и дабы не ходить по кругу, логически правильно остановиться там, где мы обнаруживаем самосветящееся начало, и не идти дальше.
Итак, мы видим, что этот человеческий существ состоит: во-первых, из внешней оболочки — тела; во-вторых, из тонкого тела, состоящего из ума, рассудка и самосознания. За ними стоит подлинное «Я» человека. Мы увидели, что все качества и способности грубого тела заимствованы от ума, а ум, тонкое тело, заимствует свои силы и светоносность от стоящей за ним души.
Теперь о природе этой души возникает великое множество вопросов. Если существование души выводится из того довода, что она самосветящаяся, что знание, бытие и блаженство суть её сущность, то из этого естественно следует, что душа не могла быть сотворена. Самосветящееся бытие, независимое ни от какого иного бытия, никогда не могло быть порождено чем бы то ни было. Оно существовало всегда; никогда не было времени, когда его не было, — ибо если бы души не существовало, где было бы время? Время — в душе; именно тогда, когда душа отражает свои силы на ум и ум мыслит, возникает время. Когда не было души, не было и мысли, а без мысли не было и времени. Как же можно говорить, что душа существовала во времени, если само время существует в душе? У неё нет ни рождения, ни смерти, но она проходит через все эти различные ступени. Она медленно и постепенно проявляет себя от низшего к высшему и далее. Она выражает своё собственное величие, действуя через ум на тело; и посредством тела она охватывает внешний мир и познаёт его. Она берёт тело и пользуется им; а когда это тело истощилось и исчерпало себя, она берёт другое тело; и так продолжается.
Здесь возникает весьма занимательный вопрос — тот, что обычно именуется переселением душ. Иные люди пугаются этой мысли, и суеверие так сильно, что даже мыслящие люди убеждены в том, что они произошли из ничего, а затем с величайшей логикой пытаются вывести теорию о том, что, хотя они и вышли из нуля, они будут вечными впредь. Те, кто вышел из нуля, непременно должны будут вернуться в нуль. Ни вы, ни я, ни кто-либо здесь присутствующий не вышли из нуля и не вернутся в нуль. Мы существовали вечно, будем существовать, и нет силы под солнцем или над солнцем, которая могла бы упразднить ваше или моё существование или отправить нас обратно в нуль. Теперь же эта идея переселения душ — не только не пугающая, но, напротив, совершенно необходимая для нравственного благополучия человеческого рода. Это единственный логический вывод, к которому могут прийти мыслящие люди. Если вы будете существовать в вечности впредь, то должны были существовать в вечности прежде: иначе быть не может. Я попытаюсь ответить на несколько возражений, которые обычно выдвигаются против этой теории. Хотя многим из вас они покажутся весьма нелепыми возражениями, нам всё же нужно на них ответить, ибо порою оказывается, что самые мыслящие люди готовы выдвигать самые нелепые идеи. Справедливо было замечено, что не было ещё настолько абсурдной идеи, которую не взялись бы защищать философы. Первое возражение таково: почему мы не помним своё прошлое? А помним ли мы всё своё прошлое в этой жизни? Многие ли из вас помнят, что делали в младенчестве? Никто из вас не помнит своего раннего детства, и если ваше существование зависит от памяти, то этот довод доказывает, что вас не было в младенчестве, ибо вы не помните своего детства. Совершенно нелепо утверждать, что наше существование зависит от того, помним ли мы о нём. Зачем нам помнить прошлое? Тот мозг уничтожен, разрушен на куски, и создан новый мозг. То, что досталось этому мозгу, — это результирующая, сумма всех впечатлений, приобретённых в нашем прошлом, с которыми ум пришёл обитать в новое тело.
Я, стоящий здесь, — есть следствие, результат всего бесконечного прошлого, которое несу в себе. И зачем мне необходимо помнить всё это прошлое? Когда великий древний мудрец, провидец или пророк старины, лицом к лицу столкнувшийся с истиной, произносит нечто, современные люди встают и говорят: «О, он был глупцом!» Но стоит подставить другое имя — «Хаксли сказал это, или Тиндол» — тогда это должно быть правдой, и они принимают это как данность. На место старых суеверий они поставили новые суеверия, на место старых Пап религии — новых Пап науки. Итак, мы видим, что это возражение относительно памяти несостоятельно, и оно, пожалуй, и является единственным серьёзным возражением, выдвигаемым против этой теории. Хотя мы уже увидели, что для теории не является необходимым наличие памяти о прошлых жизнях, тем не менее мы вправе утверждать, что существуют свидетельства, показывающие, что эта память действительно приходит, и что каждый из нас вернёт себе эту память в той жизни, в которой обретёт свободу. Лишь тогда вы поймёте, что этот мир — не что иное, как сон; лишь тогда вы постигнете в глубинах своей души, что вы — лишь актёры, а мир — сцена; лишь тогда идея непривязанности придёт к вам с силой грома; тогда всё это жажда наслаждений, эта цепкость за жизнь и за этот мир исчезнут навсегда; тогда ум ясно, как при свете дня, увидит, сколько раз всё это существовало для вас, сколько миллионов раз у вас были отцы и матери, сыновья и дочери, мужья и жёны, родственники и друзья, богатства и власть. Они приходили и уходили. Сколько раз вы были на самом гребне волны и сколько раз оказывались на дне отчаяния! Когда память принесёт вам всё это, лишь тогда вы будете стоять как герой и улыбаться, когда мир хмурится на вас. Лишь тогда вы встанете и скажете: «Мне нет до тебя дела, о Смерть, — какой ужас можешь ты внушить мне?» Это придёт ко всем.
Есть ли доводы, есть ли рациональные доказательства этого переселения душ? До сих пор мы рассматривали отрицательную сторону, показывая, что противоположные аргументы, призванные опровергнуть его, несостоятельны. Есть ли положительные доказательства? Есть, и весьма весомые. Никакая иная теория, кроме теории переселения душ, не объясняет того широкого расхождения, которое мы наблюдаем между людьми в их способности усваивать знание. Прежде всего рассмотрим процесс, посредством которого приобретается знание. Предположим, я выхожу на улицу и вижу собаку. Как я знаю, что это собака? Я обращаюсь к своему уму, а в уме моём — группы всего моего прошлого опыта, словно разложенные по ячейкам. Как только поступает новое впечатление, я беру его и отношу к одной из старых ячеек, и как только нахожу группу уже имеющихся сходных впечатлений, помещаю его в эту группу и успокаиваюсь. Я знаю, что это собака, потому что она совпадает с уже имеющимися впечатлениями. Когда я не нахожу соответствия этому новому опыту внутри, я испытываю неудовлетворённость. Когда, не найдя соответствия впечатлению, мы испытываем неудовлетворённость, это состояние ума называется «невежеством»; но когда, найдя соответствующие впечатления, уже хранящиеся в уме, мы испытываем удовлетворение, это называется «знанием». Когда упало одно яблоко, люди испытали неудовлетворённость. Затем постепенно они нашли группу. Какую же группу они нашли? Что все яблоки падают, — и они назвали это «тяготением». Теперь мы видим, что без запаса уже имеющегося опыта никакое новое переживание было бы невозможным, ибо не было бы ничего, к чему можно было бы отнести новое впечатление. Итак, если бы, как думают некоторые европейские философы, ребёнок появлялся на свет с тем, что они называют tabula rasa, такой ребёнок никогда не достиг бы никакой степени умственной силы, ибо у него не было бы ничего, к чему можно было бы отнести новые переживания. Мы видим, что способность к усвоению знания различна у каждого человека, и это показывает, что каждый из нас пришёл со своим собственным запасом знания. Знание можно получить лишь одним путём — путём опыта; другого способа знать нет. Если мы не пережили этого в данной жизни, мы должны были пережить это в других жизнях. Как объяснить вездесущий страх смерти? Вот цыплёнок только что вылупился из яйца — прилетает орёл, и цыплёнок в страхе бежит к матери. Существует старое объяснение (я едва ли удостою его этим именем). Оно называется инстинктом. Что заставляет этого цыплёнка, только что вылупившегося из яйца, бояться смерти? Как получается, что как только утёнок, выведенный курицей, оказывается у воды, он прыгает в неё и плывёт? Он никогда прежде не плавал и не видел, как плавают. Люди называют это инстинктом. Это громкое слово, но оно оставляет нас там, где мы были прежде. Изучим же это явление инстинкта. Ребёнок начинает играть на фортепиано. Поначалу она должна обращать внимание на каждую клавишу, которую перебирает, и по мере того как она занимается месяцами и годами, игра становится почти непроизвольной, инстинктивной. То, что поначалу делалось сознательным усилием воли, в дальнейшем уже не требует волевого усилия. Это ещё не полное доказательство. Половина ещё не сказана, а именно: почти все действия, ставшие теперь инстинктивными, поддаются подчинению воле. Каждую мышцу тела можно привести под контроль. Это общеизвестно. Таким образом, доказательство завершается этим двойным методом: то, что мы теперь называем инстинктом, — это вырождение произвольных действий; следовательно, если эта аналогия применима ко всему творению, если вся природа едина, то то, что называется инстинктом у низших животных, равно как и у людей, должно быть вырождением воли.
Применяя закон, который мы рассматривали при анализе макрокосма, — что каждое свёртывание предполагает развёртывание, а каждое развёртывание — свёртывание, — мы видим, что инстинкт есть свёрнутый разум. То, что мы называем инстинктом у людей или животных, должно, следовательно, представлять собой свёрнутые, выродившиеся произвольные действия, а произвольные действия невозможны без опыта. Опыт породил это знание, и это знание существует. Страх смерти, утёнок, бросающийся в воду, и все непроизвольные действия человека, ставшие инстинктивными, — всё это результаты прошлого опыта. До сих пор мы продвинулись весьма ясно, и до сих пор новейшая наука с нами согласна. Но здесь возникает ещё одно затруднение. Новейшие учёные возвращаются к древним мудрецам, и в той мере, в какой они это сделали, налицо полное согласие. Они признают, что каждый человек и каждое животное рождается с запасом опыта, и что все эти действия ума являются результатом прошлого опыта. «Но какой смысл, — спрашивают они, — говорить, что этот опыт принадлежит душе? Почему бы не сказать, что он принадлежит телу и только телу? Почему бы не сказать, что это наследственная передача?» Таков последний вопрос. Почему бы не сказать, что весь опыт, с которым я рождаюсь, является результирующим следствием всего прошлого опыта моих предков? Сумма всего опыта от крошечного протоплазматического существа до высшего человека — во мне, но она переходила от тела к телу в ходе наследственной передачи. В чём здесь будет затруднение? Этот вопрос весьма тонок, и мы признаём некоторую долю этой наследственной передачи. Насколько? В той мере, в какой она доставляет материал. Мы нашими прошлыми действиями приспосабливаем себя к определённому рождению в определённом теле, и только подходящий материал для этого тела поступает от тех родителей, которые сделали себя достаточно пригодными, чтобы принять эту душу как своё потомство.
Простая теория наследственности принимает как должное самое изумительное положение без каких-либо доказательств: что душевный опыт может быть запечатлён в материи, что душевный опыт может быть сокрыт в материи. Когда я смотрю на вас, в озере моего ума возникает волна. Эта волна стихает, но остаётся в тонкой форме как впечатление. Физическое впечатление, остающееся в теле, нам понятно. Но каково доказательство того, что душевное впечатление может оставаться в теле, если тело разрушается? Что его несёт? Даже допуская, что каждое душевное впечатление могло бы оставаться в теле, что всякое впечатление, начиная от первого человека вплоть до моего отца, было в теле моего отца, — как оно могло бы передаться мне? Через биоплазматическую клетку? Но как? Ибо тело отца не переходит к ребёнку целиком. Одни и те же родители могут иметь нескольких детей; тогда, согласно этой теории наследственной передачи, где впечатление и то, на чём оно запечатлено (то есть материя), суть одно и то же, неизбежно следует, что при рождении каждого ребёнка родители должны утрачивать часть своих собственных впечатлений, или же, если родители передадут все свои впечатления, то после рождения первого ребёнка их умы превратились бы в пустоту.
Далее: если в биоплазматической клетке сосредоточилось бесчисленное множество впечатлений за всё время, — где и как они там находятся? Это совершенно невозможное положение, и до тех пор, пока физиологи не смогут доказать, как и где эти впечатления живут в этой клетке и что они понимают под душевным впечатлением, пребывающим в физической клетке, их позиция не может быть принята за данность. Итак, ясно, что это впечатление находится в уме, что ум приходит принимать своё рождение и перерождение и использует наиболее подходящий для него материал, и что ум, приспособившийся лишь к определённому роду тела, должен будет ждать, пока не получит нужный материал. Это понятно. Теория, следовательно, сводится к следующему: наследственная передача существует в той мере, в какой речь идёт о доставке материала для души. Но сама душа переселяется и создаёт тело за телом, и каждая мысль, которую мы думаем, и каждое дело, которое мы совершаем, хранится в ней в тонких формах, готовых вновь возникнуть и принять новый облик. Когда я смотрю на вас, в уме моём поднимается волна. Она словно погружается и становится всё тоньше и тоньше, но не умирает. Она готова снова подняться волной в форме памяти. Вот так все эти впечатления — в уме моём, и когда я умру, их результирующая сила будет воздействовать на меня. Вот шар, и каждый из нас берёт молоток в руки и бьёт по шару со всех сторон; шар движется из точки в точку по комнате, и, достигнув двери, вылетает вон. Что он уносит с собой? Результирующую всех этих ударов. Именно она задаёт ему направление. Итак, что направляет душу, когда умирает тело? Результирующая, общая сумма всех дел, которые она совершила, всех мыслей, которые она помыслила. Если результирующая такова, что ей необходимо создать новое тело для дальнейшего опыта, она направится к тем родителям, которые готовы снабдить её подходящим материалом для этого тела. Таким образом, от тела к телу она будет идти, порою на некие небеса и снова на землю, воплощаясь в человека или в какое-либо низшее существо. Так продолжается до тех пор, пока она не завершит свой опыт и не замкнёт круг. Тогда она познаёт свою собственную природу, знает, что она такое, и невежество рассеивается, её силы обнаруживаются, она достигает совершенства; более нет необходимости для души действовать через физические тела, нет более необходимости действовать и через тонкие, или умственные тела. Она сияет в собственном свете и свободна, более не рождается, более не умирает.
Мы не будем сейчас вдаваться в подробности этого. Но я хочу указать вам ещё на один момент в связи с теорией переселения душ. Это теория, утверждающая свободу человеческой души. Это единственная теория, которая не возлагает вину за все наши слабости на кого-то другого, — что является расхожим человеческим заблуждением. Мы не смотрим на собственные недостатки; глаза не видят себя, они видят глаза всех прочих. Мы, люди, весьма медлительны в признании собственных слабостей, собственных недостатков, пока можем возложить вину на кого-то другого. Люди вообще возлагают всю вину за свою жизнь на ближних, или, не найдя виновного там, — на Бога, или призывают призрак и называют это судьбой. Где судьба и кто такая судьба? Мы пожинаем то, что сеем. Мы сами творцы своей судьбы. Ни у кого нет ни вины, ни заслуги. Ветер дует; те суда, у которых подняты паруса, ловят его и движутся вперёд своим путём, но те, у которых паруса убраны, ветра не ловят. Разве это вина ветра? Разве это вина милосердного Отца, чей ветер милосердия дует без устали день и ночь, чьё милосердие не знает убывания, — разве Его вина, что одни из нас счастливы, а другие несчастны? Мы сами творим свою судьбу. Его солнце светит для слабого так же, как и для сильного. Его ветер дует для святого и грешника одинаково. Он — Владыка всего, Отец всех, милосердный и беспристрастный. Неужели вы хотите сказать, что Он, Владыка творения, взирает на ничтожные дела нашей жизни так же, как взираем мы? Какое вырожденное представление о Боге это было бы! Мы уподобляемся маленьким щенятам, которые ведут здесь борьбу не на жизнь, а на смерть и глупо думают, что даже Сам Бог отнесётся к этому так же серьёзно, как мы. Он знает, что значит игра щенят. Наши попытки возложить вину на Него, делая Его карателем и воздаятелем, просто безрассудны. Он никого не карает и никому не воздаёт. Его бесконечное милосердие открыто каждому, во все времена, во всех местах, при всех условиях, — неизменное, неуклонное. От нас зависит, как мы им пользуемся. От нас зависит, как мы его используем. Не вините ни человека, ни Бога, ни кого бы то ни было в мире. Когда вы обнаруживаете, что страдаете, вините себя и старайтесь стать лучше.
Таково единственное решение этой проблемы. Те, кто винит других, — а их число, увы, с каждым днём растёт, — как правило, несчастны и с беспомощным умом; они сами довели себя до этого своими собственными ошибками и винят других, но это не меняет их положения. Это ничем им не помогает. Эта попытка возложить вину на других лишь ещё более ослабляет их. Поэтому не вините никого за свои недостатки, стойте на собственных ногах и берите на себя всю ответственность. Говорите себе: «Это страдание, которое я терплю, — моего собственного изделия, и это само по себе доказывает, что мне самому надлежит его и исправить». То, что я создал, я могу разрушить; то, что создано кем-то иным, я никогда не смогу уничтожить. Поэтому вставайте, будьте смелы, будьте тверды. Берите на себя всю ответственность, и знайте, что вы сами — творцы своей судьбы. Вся сила и всякая поддержка, в которых вы нуждаетесь, — внутри вас самих. Поэтому творите собственное будущее. «Пусть мёртвое прошлое погребает своих мертвецов». Бесконечное будущее простирается перед вами, и вы должны помнить всегда, что каждое слово, каждая мысль и каждое дело откладывают для вас запас, и что как дурные мысли и дурные дела готовы наброситься на вас, как тигры, так и добрые мысли и добрые дела стоят готовы с силою ста тысяч ангелов защищать вас всегда и вовеки.
English
CHAPTER XII
THE COSMOS
The Microcosm
(Delivered in New York, 26th January 1896)
The human mind naturally wants to get outside, to peer out of the body, as it were, through the channels of the organs. The eye must see, the ear must hear, the senses must sense the external world — and naturally the beauties and sublimities of nature captivate the attention of man first. The first questions that arose in the human soul were about the external world. The solution of the mystery was asked of the sky, of the stars, of the heavenly bodies, of the earth, of the rivers, of the mountains, of the ocean; and in all ancient religions we find traces of how the groping human mind at first caught at everything external. There was a river-god, a sky-god, a cloud-god, a rain-god; everything external, all of which we now call the powers of nature, became metamorphosed, transfigured, into wills, into gods, into heavenly messengers. As the question went deeper and deeper, these external manifestations failed to satisfy the human mind, and finally the energy turned inward, and the question was asked of man's own soul. From the macrocosm the question was reflected back to the microcosm; from the external world the question was reflected to the internal. From analysing the external nature, man is led to analyse the internal; this questioning of the internal man comes with a higher state of civilisation, with a deeper insight into nature, with a higher state of growth.
The subject of discussion this afternoon is this internal man. No question is so near and dear to man's heart as that of the internal man. How many millions of times, in how many countries has this question been asked! Sages and kings, rich and poor, saints and sinners, every man, every woman, all have from time to time asked this question. Is there nothing permanent in this evanescent human life? Is there nothing, they have asked, which does not die away when this body dies? Is there not something living when this frame crumbles into dust? Is there not something which survives the fire which burns the body into ashes? And if so, what is its destiny? Where does it go? Whence did it come? These questions have been asked again and again, and so long as this creation lasts, so long as there are human brains to think, this question will have to be asked. Yet, it is not that the answer did not come; each time the answer came, and as time rolls on, the answer will gain strength more and more. The question was answered once for all thousands of years ago, and through all subsequent time it is being restated, reillustrated, made clearer to our intellect. What we have to do, therefore, is to make a restatement of the answer. We do not pretend to throw any new light on those all-absorbing problems, but only to put before you the ancient truth in the language of modern times, to speak the thoughts of the ancients in the language of the moderns, to speak the thoughts of the philosophers in the language of the people, to speak the thoughts of the angels in the language of man, to speak the thoughts of God in the language of poor humanity, so that man will understand them; for the same divine essence from which the ideas emanated is ever present in man, and, therefore, he can always understand them.
I am looking at you. How many things are necessary for this vision? First, the eyes. For if I am perfect in every other way, and yet have no eyes, I shall not be able to see you. Secondly, the real organ of vision. For the eyes are not the organs. They are but the instruments of vision, and behind them is the real organ, the nerve centre in the brain. If that centre be injured, a man may have the clearest pair of eyes, yet he will not be able to see anything. So, it is necessary that this centre, or the real organ, be there. Thus, with all our senses. The external ear is but the instrument for carrying the vibration of sound inward to the centre. Yet, that is not sufficient. Suppose in your library you are intently reading a book, and the clock strikes, yet you do not hear it. The sound is there, the pulsations in the air are there, the ear and the centre are also there, and these vibrations have been carried through the ear to the centre, and yet you do not hear it. What is wanting? The mind is not there. Thus we see that the third thing necessary is, that the mind must be there. First the external instruments, then the organ to which this external instrument will carry the sensation, and lastly the organ itself must be joined to the mind. When the mind is not joined to the organ, the organ and the ear may take the impression, and yet we shall not be conscious of it. The mind, too, is only the carrier; it has to carry the sensation still forward, and present it to the intellect. The intellect is the determining faculty and decides upon what is brought to it. Still this is not sufficient. The intellect must carry it forward and present the whole thing before the ruler in the body, the human soul, the king on the throne. Before him this is presented, and then from him comes the order, what to do or what not to do; and the order goes down in the same sequence to the intellect, to the mind, to the organs, and the organs convey it to the instruments, and the perception is complete.
The instruments are in the external body, the gross body of man; but the mind and the intellect are not. They are in what is called in Hindu philosophy the finer body; and what in Christian theology you read of as the spiritual body of man; finer, very much finer than the body, and yet not the soul. This soul is beyond them all. The external body perishes in a few years; any simple cause may disturb and destroy it. The finer body is not so easily perishable; yet it sometimes degenerates, and at other times becomes strong. We see how, in the old man, the mind loses its strength, how, when the body is vigorous, the mind becomes vigorous, how various medicines and drugs affect it, how everything external acts on it, and how it reacts on the external world. Just as the body has its progress and decadence, so also has the mind, and, therefore, the mind is not the soul, because the soul can neither decay nor degenerate. How can we know that? How can we know that there is something behind this mind? Because knowledge which is self-illuminating and the basis of intelligence cannot belong to dull, dead matter. Never was seen any gross matter which had intelligence as its own essence. No dull or dead matter can illumine itself. It is intelligence that illumines all matter. This hall is here only through intelligence because, as a hall, its existence would be unknown unless some intelligence built it. This body is not self-luminous; if it were, it would be so in a dead man also. Neither can the mind nor the spiritual body be self-luminous. They are not of the essence of intelligence. That which is self-luminous cannot decay. The luminosity of that which shines through a borrowed light comes and goes; but that which is light itself, what can make that come and go, flourish and decay? We see that the moon waxes and wanes, because it shines through the borrowed light of the sun. If a lump of iron is put into the fire and made red-hot, it glows and shines, but its light will vanish, because it is borrowed. So, decadence is possible only of that light which is borrowed and is not of its own essence.
Now we see that the body, the external shape, has no light as its own essence, is not self-luminous, and cannot know itself; neither can the mind. Why not? Because the mind waxes and wanes, because it is vigorous at one time and weak at another, because it can be acted upon by anything and everything. Therefore the light which shines through the mind is not its own. Whose is it then? It must belong to that which has it as its own essence, and as such, can never decay or die, never become stronger or weaker; it is self-luminous, it is luminosity itself. It cannot be that the soul knows, it is knowledge. It cannot be that the soul has existence, but it is existence. It cannot be that the soul is happy, it is happiness itself. That which is happy has borrowed its happiness; that which has knowledge has received its knowledge; and that which has relative existence has only a reflected existence. Wherever there are qualities these qualities have been reflected upon the substance, but the soul has not knowledge, existence, and blessedness as its qualities, they are the essence of the soul.
Again, it may be asked, why shall we take this for granted? Why shall we admit that the soul has knowledge, blessedness, existence, as its essence, and has not borrowed them? It may be argued, why not say that the soul's luminosity, the soul's blessedness, the soul's knowledge, are borrowed in the same way as the luminosity of the body is borrowed from the mind? The fallacy of arguing in this way will be that there will be no limit. From whom were these borrowed? If we say from some other source, the same question will be asked again. So, at last we shall have to come to one who is self-luminous; to make matters short then, the logical way is to stop where we get self-luminosity, and proceed no further.
We see, then, that this human being is composed first of this external covering, the body; secondly, the finer body, consisting of mind, intellect, and egoism. Behind them is the real Self of man. We have seen that all the qualities and powers of the gross body are borrowed from the mind, and the mind, the finer body, borrows its powers and luminosity from the soul, standing behind.
A great many questions now arise about the nature of this soul. If the existence of the soul is drawn from the argument that it is self-luminous, that knowledge, existence, blessedness are its essence, it naturally follows that this soul cannot have been created. A self-luminous existence, independent of any other existence, could never have been the outcome of anything. It always existed; there was never a time when it did not exist, because if the soul did not exist, where was time? Time is in the soul; it is when the soul reflects its powers on the mind and the mind thinks, that time comes. When there was no soul, certainly there was no thought, and without thought, there was no time. How can the soul, therefore, be said to be existing in time, when time itself exists in the soul? It has neither birth nor death, but it is passing through all these various stages. It is manifesting slowly and gradually from lower to higher, and so on. It is expressing its own grandeur, working through the mind on the body; and through the body it is grasping the external world and understanding it. It takes up a body and uses it; and when that body has failed and is used up, it takes another body; and so on it goes.
Here comes a very interesting question, that question which is generally known as the reincarnation of the soul. Sometimes people get frightened at the idea, and superstition is so strong that thinking men even believe that they are the outcome of nothing, and then, with the grandest logic, try to deduce the theory that although they have come out of zero, they will be eternal ever afterwards. Those that come out of zero will certainly have to go back to zero. Neither you, nor I nor anyone present, has come out of zero, nor will go back to zero. We have been existing eternally, and will exist, and there is no power under the sun or above the sun which can undo your or my existence or send us back to zero. Now this idea of reincarnation is not only not a frightening idea, but is most essential for the moral well-being of the human race. It is the only logical conclusion that thoughtful men can arrive at. If you are going to exist in eternity hereafter, it must be that you have existed through eternity in the past: it cannot be otherwise. I will try to answer a few objections that are generally brought against the theory. Although many of you will think they are very silly objections, still we have to answer them, for sometimes we find that the most thoughtful men are ready to advance the silliest ideas. Well has it been said that there never was an idea so absurd that it did not find philosophers to defend it. The first objection is, why do we not remember our past? Do we remember all our past in this life? How many of you remember what you did when you were babies? None of you remember your early childhood, and if upon memory depends your existence, then this argument proves that you did not exist as babies, because you do not remember your babyhood. It is simply unmitigated nonsense to say that our existence depends on our remembering it. Why should we remember the past? That brain is gone, broken into pieces, and a new brain has been manufactured. What has come to this brain is the resultant, the sum total of the impressions acquired in our past, with which the mind has come to inhabit the new body.
I, as I stand here, am the effect, the result, of all the infinite past which is tacked on to me. And why is it necessary for me to remember all the past? When a great ancient sage, a seer, or a prophet of old, who came face to face with the truth, says something, these modern men stand up and say, "Oh, he was a fool!" But just use another name, "Huxley says it, or Tyndall"; then it must be true, and they take it for granted. In place of ancient superstitions they have erected modern superstitions, in place of the old Popes of religion they have installed modern Popes of science. So we see that this objection as to memory is not valid, and that is about the only serious objection that is raised against this theory. Although we have seen that it is not necessary for the theory that there shall be the memory of past lives, yet at the same time, we are in a position to assert that there are instances which show that this memory does come, and that each one of us will get back this memory in that life in which he will become free. Then alone you will find that this world is but a dream; then alone you will realise in the soul of your soul that you are but actors and the world is a stage; then alone will the idea of non-attachment come to you with the power of thunder; then all this thirst for enjoyment, this clinging on to life and this world will vanish for ever; then the mind will see dearly as daylight how many times all these existed for you, how many millions of times you had fathers and mothers, sons and daughters, husbands and wives, relatives and friends, wealth and power. They came and went. How many times you were on the topmost crest of the wave, and how many times you were down at the bottom of despair! When memory will bring all these to you, then alone will you stand as a hero and smile when the world frowns upon you. Then alone will you stand up and say. "I care not for thee even, O Death, what terrors hast thou for me?" This will come to all.
Are there any arguments, any rational proofs for this reincarnation of the soul? So far we have been giving the negative side, showing that the opposite arguments to disprove it are not valid. Are there any positive proofs? There are; and most valid ones, too. No other theory except that of reincarnation accounts for the wide divergence that we find between man and man in their powers to acquire knowledge. First, let us consider the process by means of which knowledge is acquired. Suppose I go into the street and see a dog. How do I know it is a dog? I refer it to my mind, and in my mind are groups of all my past experiences, arranged and pigeon-holed, as it were. As soon as a new impression comes, I take it up and refer it to some of the old pigeon-holes, and as soon as I find a group of the same impressions already existing, I place it in that group, and I am satisfied. I know it is a dog, because it coincides with the impressions already there. When I do not find the cognates of this new experience inside, I become dissatisfied. When, not finding the cognates of an impression, we become dissatisfied, this state of the mind is called "ignorance"; but, when, finding the cognates of an impression already existing, we become satisfied, this is called "knowledge". When one apple fell, men became dissatisfied. Then gradually they found out the group. What was the group they found? That all apples fell, so they called it "gravitation". Now we see that without a fund of already existing experience, any new experience would be impossible, for there would be nothing to which to refer the new impression. So, if, as some of the European philosophers think, a child came into the world with what they call tabula rasa, such a child would never attain to any degree of intellectual power, because he would have nothing to which to refer his new experiences. We see that the power of acquiring knowledge varies in each individual, and this shows that each one of us has come with his own fund of knowledge. Knowledge can only be got in one way, the way of experience; there is no other way to know. If we have not experienced it in this life, we must have experienced it in other lives. How is it that the fear of death is everywhere? A little chicken is just out of an egg and an eagle comes, and the chicken flies in fear to its mother. There is an old explanation (I should hardly dignify it by such a name). It is called instinct. What makes that little chicken just out of the egg afraid to die? How is it that as soon as a duckling hatched by a hen comes near water, it jumps into it and swims? It never swam before, nor saw anything swim. People call it instinct. It is a big word, but it leaves us where we were before. Let us study this phenomenon of instinct. A child begins to play on the piano. At first she must pay attention to every key she is fingering, and as she goes on and on for months and years, the playing becomes almost involuntary, instinctive. What was first done with conscious will does not require later on an effort of the will. This is not yet a complete proof. One half remains, and that is that almost all the actions which are now instinctive can be brought under the control of the will. Each muscle of the body can be brought under control. This is perfectly well known. So the proof is complete by this double method, that what we now call instinct is degeneration of voluntary actions; therefore, if the analogy applies to the whole of creation, if all nature is uniform, then what is instinct in lower animals, as well as in men, must be the degeneration of will.
Applying the law we dwelt upon under macrocosm that each involution presupposes an evolution, and each evolution an involution, we see that instinct is involved reason. What we call instinct in men or animals must therefore be involved, degenerated, voluntary actions, and voluntary actions are impossible without experience. Experience started that knowledge, and that knowledge is there. The fear of death, the duckling taking to the water and all involuntary actions in the human being which have become instinctive, are the results of past experiences. So far we have proceeded very clearly, and so far the latest science is with us. But here comes one more difficulty. The latest scientific men are coming back to the ancient sages, and as far as they have done so, there is perfect agreement. They admit that each man and each animal is born with a fund of experience, and that all these actions in the mind are the result of past experience. "But what," they ask, "is the use of saying that that experience belongs to the soul? Why not say it belongs to the body, and the body alone? Why not say it is hereditary transmission?" This is the last question. Why not say that all the experience with which I am born is the resultant effect of all the past experience of my ancestors? The sum total of the experience from the little protoplasm up to the highest human being is in me, but it has come from body to body in the course of hereditary transmission. Where will the difficulty be? This question is very nice, and we admit some part of this hereditary transmission. How far? As far as furnishing the material. We, by our past actions, conform ourselves to a certain birth in a certain body, and the only suitable material for that body comes from the parents who have made themselves fit to have that soul as their offspring.
The simple hereditary theory takes for granted the most astonishing proposition without any proof, that mental experience can be recorded in matters, that mental experience can be involved in matter. When I look at you in the lake of my mind there is a wave. That wave subsides, but it remains in fine form, as an impression. We understand a physical impression remaining in the body. But what proof is there for assuming that the mental impression can remain in the body, since the body goes to pieces? What carries it? Even granting it were possible for each mental impression to remain in the body, that every impression, beginning from the first man down to my father, was in my father's body, how could it be transmitted to me? Through the bioplasmic cell? How could that be? Because the father's body does not come to the child in toto. The same parents may have a number of children; then, from this theory of hereditary transmission, where the impression and the impressed (that is to say, material) are one, it rigorously follows that by the birth of every child the parents must lose a part of their own impressions, or, if the parents should transmit the whole of their impressions, then, after the birth of the first child, their minds would be a vacuum.
Again, if in the bioplasmic cell the infinite amount of impressions from all time has entered, where and how is it? This is a most impossible position, and until these physiologists can prove how and where those impressions live in that cell, and what they mean by a mental impression sleeping in the physical cell, their position cannot be taken for granted. So far it is clear then, that this impression is in the mind, that the mind comes to take its birth and rebirth, and uses the material which is most proper for it, and that the mind which has made itself fit for only a particular kind of body will have to wait until it gets that material. This we understand. The theory then comes to this, that there is hereditary transmission so far as furnishing the material to the soul is concerned. But the soul migrates and manufactures body after body, and each thought we think, and each deed we do, is stored in it in fine forms, ready to spring up again and take a new shape. When I look at you a wave rises in my mind. It dives down, as it were, and becomes finer and finer, but it does not die. It is ready to start up again as a wave in the shape of memory. So all these impressions are in my mind, and when I die the resultant force of them will be upon me. A ball is here, and each one of us takes a mallet in his hands and strikes the ball from all sides; the ball goes from point to point in the room, and when it reaches the door it flies out. What does it carry out with it? The resultant of all these blows. That will give it its direction. So, what directs the soul when the body dies? The resultant, the sum total of all the works it has done, of the thoughts it has thought. If the resultant is such that it has to manufacture a new body for further experience, it will go to those parents who are ready to supply it with suitable material for that body. Thus, from body to body it will go, sometimes to a heaven, and back again to earth, becoming man, or some lower animal. This way it will go on until it has finished its experience, and completed the circle. It then knows its own nature, knows what it is, and ignorance vanishes, its powers become manifest, it becomes perfect; no more is there any necessity for the soul to work through physical bodies, nor is there any necessity for it to work through finer, or mental bodies. It shines in its own light, and is free, no more to be born, no more to die.
We will not go now into the particulars of this. But I will bring before you one more point with regard to this theory of reincarnation. It is the theory that advances the freedom of the human soul. It is the one theory that does not lay the blame of all our weakness upon somebody else, which is a common human fallacy. We do not look at our own faults; the eyes do not see themselves, they see the eyes of everybody else. We human beings are very slow to recognise our own weakness, our own faults, so long as we can lay the blame upon somebody else. Men in general lay all the blame of life on their fellow-men, or, failing that, on God, or they conjure up a ghost, and say it is fate. Where is fate, and who is fate? We reap what we sow. We are the makers of our own fate. None else has the blame, none has the praise. The wind is blowing; those vessels whose sails are unfurled catch it, and go forward on their way, but those which have their sails furled do not catch the wind. Is that the fault of the wind? Is it the fault of the merciful Father, whose wind of mercy is blowing without ceasing, day and night, whose mercy knows no decay, is it His fault that some of us are happy and some unhappy? We make our own destiny. His sun shines for the weak as well as for the strong. His wind blows for saint and sinner alike. He is the Lord of all, the Father of all, merciful, and impartial. Do you mean to say that He, the Lord of creation, looks upon the petty things of our life in the same light as we do? What a degenerate idea of God that would be! We are like little puppies, making life-and-death struggles here, and foolishly thinking that even God Himself will take it as seriously as we do. He knows what the puppies' play means. Our attempts to lay the blame on Him, making Him the punisher, and the rewarder, are only foolish. He neither punishes, nor rewards any. His infinite mercy is open to every one, at all times, in all places, under all conditions, unfailing, unswerving. Upon us depends how we use it. Upon us depends how we utilise it. Blame neither man, nor God, nor anyone in the world. When you find yourselves suffering, blame yourselves, and try to do better.
This is the only solution of the problem. Those that blame others — and, alas! the number of them is increasing every day — are generally miserable with helpless brains; they have brought themselves to that pass through their own mistakes and blame others, but this does not alter their position. It does not serve them in any way. This attempt to throw the blame upon others only weakens them the more. Therefore, blame none for your own faults, stand upon your own feet, and take the whole responsibility upon yourselves. Say, "This misery that I am suffering is of my own doing, and that very thing proves that it will have to be undone by me alone." That which I created, I can demolish; that which is created by some one else I shall never be able to destroy. Therefore, stand up, be bold, be strong. Take the whole responsibility on your own shoulders, and know that you are the creator of your own destiny. All the strength and succour you want is within yourselves. Therefore, make your own future. "Let the dead past bury its dead." The infinite future is before you, and you must always remember that each word, thought, and deed, lays up a store for you and that as the bad thoughts and bad works are ready to spring upon you like tigers, so also there is the inspiring hope that the good thoughts and good deeds are ready with the power of a hundred thousand angels to defend you always and for ever.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».