Первые шаги

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Философы, писавшие о бхакти, определяли её как высшую любовь к Богу. Почему человек должен любить Бога — вот вопрос, который надлежит разрешить; и пока мы этого не поймём, мы вообще не сумеем постичь предмет. Существуют два совершенно различных идеала жизни. Человек любой страны, имеющий какую-либо религию, знает, что он есть тело, а также и дух. Но относительно цели человеческой жизни существует огромное различие.

В западных странах люди, как правило, придают больше значения телесной стороне человека; те же философы, что писали о бхакти в Индии, делали упор на духовной стороне человека; и это различие, по-видимому, характерно для народов Востока и Запада. Так обстоит дело даже в обыденном языке. В Англии, говоря о смерти, скажут, что человек испустил дух; в Индии — что человек оставил своё тело. Одна мысль состоит в том, что человек есть тело и имеет душу; другая — что человек есть душа и имеет тело. Из этого вырастают более запутанные проблемы. Естественно следует, что идеал, согласно которому человек есть тело и имеет душу, всё внимание сосредоточивает на теле. Если вы спросите, ради чего человек живёт, вам ответят, что ради наслаждения чувствами, ради наслаждения имуществом и богатством. Он не способен помыслить ни о чём, что было бы за пределами этого, даже если ему о том скажут; его представление о будущей жизни сводится к продолжению этого наслаждения. Ему весьма прискорбно, что оно не может длиться здесь вечно, но он вынужден уйти; и он полагает, что так или иначе он попадёт в некое место, где всё то же самое возобновится. У него будут те же наслаждения, те же чувства, лишь усиленные и обострённые. Он желает поклоняться Богу, ибо Бог есть средство к достижению этой цели. Цель его жизни — наслаждение предметами чувств, и он узнаёт, что существует Существо, которое может предоставить ему очень долгий срок этих наслаждений, и вот почему он поклоняется Богу.

С другой стороны, индийская мысль состоит в том, что Бог есть цель жизни; нет ничего за пределами Бога, а чувственные наслаждения суть лишь нечто, через что мы ныне проходим в надежде обрести лучшее. Мало того: было бы губительно и ужасно, если бы у человека не было ничего, кроме чувственных наслаждений. В нашей повседневной жизни мы обнаруживаем, что чем меньше чувственных наслаждений, тем выше жизнь человека. Взгляните на собаку, когда она ест. Ни один человек никогда не ел с таким удовлетворением. Понаблюдайте за свиньёй, испускающей довольное хрюканье, когда она ест; это её рай, и если бы пришёл и взглянул величайший архангел, свинья даже не заметила бы его. Всё её существование — в её еде. Не родился ещё человек, способный есть так. Подумайте о силе слуха у низших животных, о силе зрения; все их чувства развиты в высшей степени. Их наслаждение чувствами доходит до крайности; они просто становятся безумны от восторга и удовольствия. И чем ниже человек, тем больше наслаждения находит он в чувствах. По мере того как он поднимается выше, целью становятся разум и любовь. В той мере, в какой развиваются эти способности, он утрачивает способность наслаждаться чувствами.

Ради примера: если мы допустим, что человеку дано некое определённое количество силы и что она может быть потрачена либо на тело, либо на ум, либо на дух, то всякая сила, потраченная на одно из них, оставляет ровно настолько меньше для расходования на остальные. У невежественных или диких племён чувственные способности гораздо сильнее, чем у цивилизованных народов, и это, по сути, один из уроков, которые мы извлекаем из истории: по мере того как народ становится цивилизованным, организация нервов делается тоньше, и они становятся физически слабее. Цивилизуйте дикое племя — и вы обнаружите то же самое; является другое варварское племя и покоряет его. Покоряет почти всегда именно варварское племя. Итак, мы видим, что если мы желаем лишь непрестанно иметь чувственные наслаждения, мы низводим себя до скотского состояния. Человек не ведает, чего он просит, когда говорит, что хочет попасть в место, где его чувственные наслаждения усилятся; этого он может достичь, лишь опустившись до скотов.

Так же обстоит дело и с людьми, желающими небес, полных чувственных удовольствий. Они подобны свиньям, барахтающимся в грязи чувств, неспособным видеть что-либо за пределами этого. Это чувственное наслаждение есть то, чего они хотят, и потеря его — потеря небес для них. Эти люди никогда не могут стать бхактами в высшем смысле этого слова; они никогда не могут стать истинными любящими Бога. И всё же, хотя этому низшему идеалу и следуют какое-то время, он также со временем переменится: каждый обнаружит, что есть нечто высшее, о чём он не ведал, и так это цепляние за жизнь и за вещи чувств постепенно отомрёт. Когда я был маленьким мальчиком в школе, я подрался с другим школьным товарищем из-за каких-то сластей, и он, будучи мальчиком сильнее, вырвал их у меня из рук. Я помню чувство, что было у меня; я думал, что этот мальчик — самый дурной мальчик, какой когда-либо рождался, и что, как только я подрасту и стану достаточно силён, я накажу его; не было кары, достаточной для его испорченности. Теперь мы оба выросли и стали закадычными друзьями. Этот мир полон младенцев, для которых еда, питьё и все эти маленькие пирожки — всё. Они будут грезить об этих пирожках, и их представление о будущей жизни — там, где этих пирожков будет в изобилии. Подумайте об американском индейце, который верит, что его будущая жизнь будет в месте, представляющем собой весьма хорошие охотничьи угодья. У каждого из нас есть представление о небесах именно таких, какими мы хотим их видеть; но со временем, по мере того как мы становимся старше и видим вещи более высокие, мы улавливаем более высокие проблески того, что за пределами. Но не будем отказываться от наших представлений о будущей жизни обычным для нашего времени способом — не веря ни во что: это разрушение. Агностик, который таким образом разрушает всё, заблуждается, бхакта же видит выше. Агностик не хочет идти на небеса, потому что у него их нет; бхакта же не хочет идти на небеса, потому что считает это детской забавой. Чего он хочет — это Бога.

Что может быть высшей целью, чем Бог? Сам Бог есть высшая цель человека; узрите Его, насладитесь Им. Мы никогда не сможем помыслить ничего более высокого, ибо Бог есть совершенство. Мы не можем помыслить никакого наслаждения выше наслаждения любовью, но это слово «любовь» имеет различные значения. Оно не означает обыкновенной себялюбивой мирской любви; называть это любовью — кощунство. Любовь к нашим детям и нашим жёнам есть всего лишь животная любовь; та любовь, которая совершенно бескорыстна, — единственная любовь, и она от Бога. Достичь её — дело весьма трудное. Мы проходим через все эти различные виды любви — любовь к детям, к отцу, к матери и так далее. Мы медленно упражняем способность любви; но в большинстве случаев мы так ничему из неё и не научаемся, мы оказываемся привязаны к одной ступени, к одному человеку. В иных случаях люди выходят из этого рабства. Люди вечно гонятся за жёнами, богатством и славой в этом мире; иногда их крепко ударяют по голове, и они узнают, каков этот мир на самом деле. Никто в этом мире не может по-настоящему любить ничего, кроме Бога. Человек обнаруживает, что человеческая любовь вся пуста. Люди не способны любить, хотя и говорят о ней. Жена говорит, что любит своего мужа, и целует его; но как только он умирает, первое, о чём она думает, — это банковский счёт и что ей делать на следующий день. Муж любит жену; но когда она заболевает и теряет свою красоту, или становится измождённой, или совершает ошибку, он перестаёт заботиться о ней. Вся любовь этого мира — лицемерие и пустота.

Конечное «я» не может любить, и конечный предмет не может быть любим. Когда предмет любви человека умирает каждое мгновение, а его ум также непрестанно меняется по мере того, как он растёт, какой вечной любви можно ожидать найти в этом мире? Не может быть никакой подлинной любви, кроме как в Боге; зачем же тогда все эти виды любви? Это всего лишь ступени. За нами есть сила, влекущая нас вперёд; мы не знаем, где искать подлинный предмет, но эта любовь шлёт нас вперёд на поиски его. Снова и снова мы обнаруживаем свою ошибку. Мы схватываем нечто и обнаруживаем, что оно ускользает у нас меж пальцев, и тогда мы схватываем нечто иное. Так мы идём всё дальше и дальше, пока наконец не приходит свет; мы приходим к Богу, единственному, кто любит. Его любовь не ведает перемен и всегда готова принять нас. Долго ли кто-нибудь из вас стерпел бы меня, если бы я причинил вам вред? Тот, в чьём уме нет ни гнева, ни ненависти, ни зависти, кто никогда не теряет равновесия, не умирает и не рождается, — кто он, как не Бог? Но путь к Богу долог и труден, и весьма немногие достигают Его. Все мы — борющиеся младенцы. Миллионы людей делают из религии ремесло. Несколько человек в столетие достигают этой любви к Богу, и вся страна становится благословенной и освящённой. Когда является сын Божий, целая страна становится благословенной. Правда, лишь немногие такие рождаются в каком-либо одном столетии во всём мире, но все должны стремиться достичь этой любви к Богу. Кто знает, не вы ли или не я ли будем следующими, кто достигнет? Будем же поэтому бороться.

Мы говорим, что жена любит своего мужа. Она думает, что вся её душа поглощена им; является младенец, и половина её, а то и больше, переходит к младенцу. Она сама почувствует, что той же самой любви к мужу теперь уже нет. Так же и с отцом. Мы всегда обнаруживаем, что, когда к нам приходят более сильные предметы любви, прежняя любовь медленно исчезает. Дети в школе думают, что иные из их школьных товарищей — самые дорогие существа, какие есть у них в жизни, или что таковы их отцы и матери; затем является муж или жена, и тотчас прежнее чувство исчезает, а новая любовь становится главенствующей. Восходит одна звезда, является другая, побольше, затем ещё большая, и наконец является солнце, и все меньшие огни исчезают. Это солнце — Бог. Звёзды — меньшие виды любви. Когда это Солнце врывается в человека, он становится безумным — тем, кого Эмерсон называет «опьянённым Богом человеком». Человек преображается в Бога, всё сливается воедино в этом одном океане любви. Обыкновенная любовь есть всего лишь животное влечение. Иначе зачем различие между полами? Если кто-то преклоняет колени перед изображением, это ужасное идолопоклонство; но если кто-то преклоняет колени перед мужем или женой, это вполне дозволено!

Мир являет нам многообразные ступени любви. Прежде всего нам надлежит расчистить почву. На нашем взгляде на жизнь будет покоиться вся теория любви. Думать, что этот мир есть цель и предел жизни, — скотство и вырождение. Всякий человек, начинающий жизнь с такою мыслью, вырождается. Он никогда не поднимется выше, он никогда не уловит этого проблеска из-за пределов, он всегда будет рабом чувств. Он будет бороться за тот доллар, что добудет ему несколько пирожков на еду. Лучше умереть, чем жить такою жизнью. Рабы этого мира, рабы чувств, восстанем же; есть нечто более высокое, чем эта чувственная жизнь. Неужели вы думаете, что человек, Бесконечный Дух, рождён быть рабом своих глаз, своего носа и своих ушей? Есть Бесконечный, Всеведущий Дух позади, который может совершить всё, разорвать всякие узы; и этот Дух есть мы, и эту силу мы обретаем через любовь. Вот идеал, который мы должны помнить. Разумеется, мы не можем обрести его в один день. Мы можем вообразить, будто обладаем им, но это всё же лишь воображение; до него ещё очень и очень далеко. Мы должны брать человека там, где он стоит, и помогать ему подниматься. Человек стоит в материализме; вы и я — материалисты. Наши разговоры о Боге и Духе хороши; но в нашем обществе попросту в моде так говорить: мы выучили это по-попугайски и повторяем. Итак, мы должны взять себя такими, какие мы есть, — материалистами, и должны воспользоваться помощью материи и двигаться вперёд медленно, пока не станем подлинными спиритуалистами, и не почувствуем себя духами, и не поймём дух, и не обнаружим, что этот мир, который мы называем бесконечным, есть лишь грубая внешняя форма того мира, что позади.

Но необходимо нечто помимо этого. Вы читаете в Нагорной проповеди: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам». Трудность в том — кто ищет, кто хочет? Все мы говорим, что знаем Бога. Один человек пишет книгу, чтобы опровергнуть Бога, другой — чтобы доказать Его. Один человек считает своим долгом всю жизнь доказывать Его; другой — опровергать Его, и он ходит и учит людей, что Бога нет. Какой прок писать книгу, чтобы доказать или опровергнуть Бога? Какое дело большинству людей до того, есть Бог или нет? Большинство людей трудятся точно как машина, без мысли о Боге и не чувствуя нужды в Нём. Затем в один день приходит Смерть и говорит: «Идём». Человек говорит: «Подожди немного, мне нужно ещё немного времени. Я хочу увидеть, как мой сын подрастёт немного». Но Смерть говорит: «Идём сейчас же». Так оно и идёт. Так уходит бедный Джон. Что нам сказать о бедном Джоне? Он так и не нашёл ничего, в чём Бог был бы высшим; быть может, в прошлом он был свиньёй, и как человек он гораздо лучше. Но есть и такие, что получают некоторое пробуждение. Приходит некое горе, умирает кто-то, кого мы любим больше всего, то, на что мы устремили всю свою душу, то, ради чего мы обманули весь мир, а быть может, и собственного брата, — это исчезает, и нас постигает удар. Быть может, голос звучит в нашей душе и спрашивает: «Что после этого?» Иногда смерть приходит без удара, но такие случаи редки. Большинство из нас, когда что-нибудь ускользает у нас меж пальцев, говорит: «Что дальше?» Как мы цепляемся за чувства! Вы слышали об утопающем, хватающемся за соломинку; человек сперва ухватится за соломинку, а когда она не выдержит, скажет, что кто-то должен ему помочь. И всё же люди должны, как гласит английское выражение, «перебеситься», прежде чем смогут подняться к вещам более высоким.

Бхакти есть религия. Религия не для многих, это невозможно. Своего рода муштра коленопреклонений, вставания и присаживания, быть может, и пригодна для многих; но религия — для немногих. В каждой стране найдётся лишь несколько сотен тех, кто может быть и будет религиозен. Прочие не могут быть религиозны, ибо они не пробудятся и не хотят этого. Главное — хотеть Бога. Мы хотим всего, кроме Бога, ибо наши обыкновенные нужды восполняются внешним миром; лишь когда наши потребности выходят за пределы внешнего мира, мы хотим восполнения из внутреннего, от Бога. Покуда наши нужды заключены в тесных пределах этой физической вселенной, у нас не может быть никакой нужды в Боге; лишь когда мы пресытимся всем здешним, мы устремляем взор за пределы в поисках восполнения. Лишь когда нужда есть, явится и требование. Покончите с этой детской забавой мира, как только сможете, и тогда вы почувствуете необходимость в чём-то за пределами мира, и придёт первый шаг в религии.

Есть форма религии, которая в моде. У моей знакомой много мебели в гостиной; в моде иметь японскую вазу, и потому она непременно должна иметь её, хотя бы это стоило тысячу долларов. Точно так же она заведёт себе немного религии и вступит в церковь. Бхакти не для таких. Это не хотение. Хотение есть то, без чего мы не можем жить. Мы хотим дышать, мы хотим есть, мы хотим одеваться; без этого мы не можем жить. Когда человек любит женщину в этом мире, бывают мгновения, когда он чувствует, что без неё он не может жить, хотя это и заблуждение. Когда муж умирает, жена думает, что не может жить без него; но она всё равно живёт. В этом тайна необходимости: это то, без чего мы не можем жить; либо оно должно прийти к нам, либо мы умираем. Когда наступит время, что мы почувствуем то же самое относительно Бога, или, иными словами, захотим чего-то за пределами этого мира, чего-то превыше всех материальных сил, тогда мы сможем стать бхактами. Что значат наши маленькие жизни, когда на мгновение туча рассеивается, и мы улавливаем один проблеск из-за пределов, и на это мгновение все эти низшие желания кажутся каплей в океане? Тогда душа растёт, и чувствует нужду в Боге, и должна обрести Его.

Первый шаг таков: чего мы хотим? Будем же спрашивать себя об этом каждый день: хотим ли мы Бога? Вы можете прочесть все книги во вселенной, но эту любовь нельзя стяжать ни силою слова, ни высочайшим разумом, ни изучением различных наук. Тот, кто желает Бога, обретёт Любовь; ему Бог отдаёт Самого Себя. Любовь всегда взаимна, она отражается. Вы можете ненавидеть меня, и если я захочу любить вас, вы оттолкнёте меня. Но если я буду упорствовать, то через месяц или год вы неизбежно полюбите меня. Это хорошо известное психологическое явление. Как любящая жена думает о своём ушедшем муже, с такою же любовью мы должны желать Господа, и тогда мы обретём Бога, и все книги и различные науки не смогут научить нас ничему. Читая книги, мы становимся попугаями; никто не делается учёным от чтения книг. Если человек прочтёт хотя бы одно слово любви, он воистину делается учёным. Итак, нам нужно прежде всего обрести это желание.

Будем же спрашивать себя каждый день: «Хотим ли мы Бога?» Когда мы начинаем говорить о религии, и особенно когда мы занимаем высокое положение и начинаем учить других, мы должны задавать себе тот же вопрос. Я много раз обнаруживаю, что я не хочу Бога, я больше хочу хлеба. Я могу сойти с ума, если не получу куска хлеба; многие дамы сойдут с ума, если не получат бриллиантовой булавки, но того же желания к Богу у них нет; они не знают единственной Реальности, что есть во вселенной. Есть в нашем языке пословица: если я хочу быть охотником, я буду охотиться на носорога; если я хочу быть разбойником, я ограблю царскую сокровищницу. Какой прок грабить нищих или охотиться на муравьёв? Итак, если ты хочешь любить, люби Бога. Кому есть дело до этих вещей мира? Этот мир совершенно лжив; все великие учителя мира обнаружили это; нет из него иного выхода, кроме как через Бога. Он есть цель нашей жизни; все мысли о том, что мир есть цель жизни, пагубны. Этот мир и это тело имеют свою собственную ценность, ценность второстепенную, как средство к цели; но мир не должен быть целью. К несчастью, слишком часто мы делаем мир целью, а Бога — средством. Мы видим, как люди идут в церковь и говорят: «Боже, дай мне то-то и то-то; Боже, исцели мою болезнь». Они хотят красивых здоровых тел; и оттого что они слышат, будто кто-то совершит для них эту работу, они идут и молятся Ему. Лучше быть безбожником, чем иметь такое представление о религии. Как я уже говорил вам, эта бхакти есть высший идеал; не знаю, достигнем ли мы его или нет в грядущие миллионы лет, но мы должны сделать его нашим высшим идеалом, направить наши чувства к высшему. Если мы не сможем дойти до конца, мы по крайней мере приблизимся к нему. Мы должны медленно прокладывать себе путь сквозь мир и чувства, чтобы достичь Бога.