Постижение

ГЛАВА VIII

ПОСТИЖЕНИЕ

(Прочитано в Лондоне 29 октября 1896 года)

Я прочту вам из одной Упанишады. Она называется Катха-упанишадой. Некоторые из вас, возможно, читали перевод сэра Эдвина Арнольда, озаглавленный «Тайна смерти». В нашей последней [то есть в одной из предыдущих] лекции мы видели, как исследование, начавшееся с вопроса о происхождении мира и творении вселенной, не смогло получить удовлетворительного ответа извне и как затем оно обратилось вовнутрь. Эта книга психологически подхватывает это предложение, вопрошая о внутренней природе человека. Сначала был задан вопрос, кто сотворил внешний мир и как он возник. Теперь же вопрос таков: что есть в человеке, что заставляет его жить и двигаться, и что становится с этим, когда он умирает? Первые философы изучали материальную субстанцию и пытались через неё достичь предельного. В лучшем случае они находили личного правителя вселенной, безмерно увеличенное человеческое существо, но всё же по сути своей — человеческое существо. Однако это не могло быть всей истиной; в лучшем случае это могло быть лишь частичной истиной. Мы видим эту вселенную как человеческие существа, и наш Бог есть наше человеческое истолкование вселенной.

Предположим, что корова была бы философична и обладала бы религией — у неё была бы коровья вселенная и коровье решение проблемы, и было бы невозможно, чтобы она увидела нашего Бога. Предположим, что кошки стали бы философами — они увидели бы кошачью вселенную и имели бы кошачье решение проблемы вселенной, и кошку, правящую ею. Итак, отсюда мы видим, что наше истолкование вселенной не есть всё решение целиком. Не охватывает наше представление и всю вселенную. Было бы великой ошибкой принять то чрезвычайно эгоистичное положение, которое человек склонен занимать. Такое решение всеобщей проблемы, какое мы можем получить извне, страдает от той трудности, что, во-первых, вселенная, которую мы видим, есть наша собственная особая вселенная, наш собственный взгляд на Реальность. Эту Реальность мы не можем видеть посредством чувств; мы не можем постичь Её. Мы знаем вселенную лишь с точки зрения существ, обладающих пятью чувствами. Предположим, мы обрели бы ещё одно чувство — вся вселенная должна была бы измениться для нас. Предположим, у нас было бы магнетическое чувство — вполне возможно, что мы обнаружили бы тогда миллионы и миллионы существующих сил, о которых мы ныне не знаем и для которых у нас нет в настоящее время ни чувства, ни ощущения. Наши чувства ограниченны, поистине весьма ограниченны; и в пределах этих ограничений существует то, что мы называем нашей вселенной; и наш Бог есть решение этой вселенной, но это не может быть решением всей проблемы. Однако человек не может остановиться на этом. Он есть мыслящее существо и желает найти решение, которое всеобъемлюще объяснило бы все вселенные. Он желает увидеть мир, который был бы одновременно миром людей, и богов, и всех возможных существ, и найти решение, которое объяснило бы все явления.

Мы видим, что нам прежде всего нужно найти вселенную, которая включает все вселенные; нам нужно найти нечто, что само по себе должно быть материей, проходящей через все эти различные планы существования, постигаем мы её посредством чувств или нет. Если бы мы могли каким-либо образом найти нечто, что мы могли бы познать как общее свойство как низших, так и высших миров, тогда наша проблема была бы разрешена. Даже если бы одной лишь силою логики мы могли понять, что должна существовать одна основа всего существования, тогда наша проблема могла бы приблизиться к некоторого рода решению; но это решение, безусловно, не может быть получено только через тот мир, который мы видим и знаем, ибо он есть лишь частичный взгляд на целое.

Итак, наша единственная надежда заключается в том, чтобы проникнуть глубже. Ранние мыслители обнаружили, что чем дальше они от центра, тем заметнее изменения и различия; и что чем ближе они подходили к центру, тем ближе они были к единству. Чем ближе мы к центру круга, тем ближе мы к той общей точке, в которой сходятся все радиусы; и чем дальше мы от центра, тем сильнее расходится наша радиальная линия с другими. Внешний мир далёк от центра, а потому нет в нём общей почвы, где могли бы сойтись все явления существования. В лучшем случае внешний мир есть лишь одна часть всей совокупности явлений. Есть и другие части — ментальная, нравственная и интеллектуальная — различные планы существования, — и взять лишь одну и найти решение для целого из этой одной попросту невозможно. Поэтому мы прежде всего желаем найти где-либо центр, из которого, так сказать, исходят все прочие планы существования, и, стоя там, мы должны попытаться найти решение. Таково положение. И где же этот центр? Он внутри нас. Древние мудрецы проникали всё глубже и глубже, пока не обнаружили, что в самой сокровенной сердцевине человеческой души находится центр всей вселенной. Все планы тяготеют к этой одной точке. Это и есть общая почва, и, лишь стоя там, мы можем найти общее решение. Так что вопрос, кто сотворил этот мир, не очень философичен, и его решение ни к чему существенному не сводится.

Об этом Катха-упанишада говорит весьма образным языком. В древние времена жил один очень богатый человек, который совершал некое жертвоприношение, требовавшее, чтобы он отдал всё, что у него было. И вот этот человек не был искренен. Он желал обрести славу и почёт за совершение жертвоприношения, но отдавал лишь то, что было ему уже бесполезно, — старых коров, яловых, слепых и хромых. У него был сын по имени Начикета. Этот мальчик видел, что отец его поступает неправедно, что он нарушает свой обет; но он не знал, что сказать ему. В Индии отец и мать суть живые боги для своих детей. И вот мальчик подошёл к отцу с величайшим почтением и смиренно спросил его: «Отец, кому ты отдашь меня? Ибо твоё жертвоприношение требует, чтобы всё было отдано». Отец был весьма раздосадован этим вопросом и ответил: «Что ты разумеешь, мальчик? Отец отдаёт собственного сына?» Мальчик задал вопрос во второй и в третий раз, и тогда разгневанный отец ответил: «Тебя я отдаю Смерти (Яме)». И повествование продолжает, что мальчик отправился к Яме, богу смерти. Яма был первым человеком, который умер. Он отправился на небеса и стал правителем всех питаров; все добрые люди, которые умирают, отправляются и живут с ним долгое время. Он — весьма чистая и святая особа, целомудренная и добрая, как и подразумевает его имя (Яма).

Итак, мальчик отправился в мир Ямы. Но даже боги порой не бывают дома, и три дня этому мальчику пришлось ждать там. По прошествии третьего дня Яма вернулся. «О учёный, — сказал Яма, — ты ждал здесь три дня без пищи, а ты — гость, достойный почтения. Поклон тебе, о брахман, и благо мне! Я весьма сожалею, что не был дома. Но за это я воздам тебе. Проси трёх даров, по одному за каждый день». И мальчик попросил: «Мой первый дар — да минует гнев моего отца на меня; да будет он добр ко мне и узнает меня, когда ты позволишь мне удалиться». Яма исполнил это полностью. Следующим даром было то, что он желал узнать о неком жертвоприношении, которое возводило людей на небеса. Итак, мы видели, что древнейшая идея, которую мы получили в части Вед, называемой Самхитой, касалась лишь небес, где люди имели сияющие тела и жили с праотцами. Постепенно явились другие идеи, но они не удовлетворяли; всё ещё была нужда в чём-то высшем. Жизнь на небесах не очень-то отличалась бы от жизни в этом мире. В лучшем случае это была бы лишь жизнь весьма здорового богатого человека, с обилием чувственных наслаждений и здоровым телом, не ведающим болезни. Это был бы тот же материальный мир, лишь немного более утончённый; а мы видели ту трудность, что внешний материальный мир никогда не может разрешить проблему. Так что никакие небеса не могут разрешить проблему. Если этот мир не может разрешить проблему, то никакое умножение этого мира не может сделать этого, ибо мы всегда должны помнить, что материя есть лишь бесконечно малая часть явлений природы. Огромная часть явлений, которую мы действительно видим, не есть материя. Например, в каждое мгновение нашей жизни какую великую роль играют мысль и чувство по сравнению с материальными явлениями вовне! Сколь обширен этот внутренний мир с его громадной деятельностью! Чувственные явления весьма малы по сравнению с ним. Решение через небеса совершает эту ошибку; оно настаивает на том, что вся совокупность явлений заключена лишь в осязании, вкусе, зрении и тому подобном. Так что эта идея небес не давала полного удовлетворения всем. И всё же Начикета просит вторым даром о неком жертвоприношении, через которое люди могли бы достичь этих небес. В Ведах была идея, что эти жертвоприношения угождали богам и возводили человеческие существа на небеса.

Изучая все религии, вы заметите тот факт, что всё, что старо, становится священным. Например, наши предки в Индии писали на берёзовой коре, но со временем они научились делать бумагу. И всё же берёзовая кора по-прежнему почитается весьма священной. Когда сосуды, в которых в древние времена готовили пищу, были усовершенствованы, старые стали священными; и нигде эта идея не сохраняется в большей мере, чем в Индии. Старые способы, которым должно быть девять или десять тысяч лет, как, например, трение двух палочек одна о другую для добывания огня, всё ещё применяются. Во время жертвоприношения никакой иной способ не подойдёт. Так же и с другой ветвью азиатских ариев. Их современные потомки всё ещё любят добывать огонь от молнии, что показывает, что прежде они добывали огонь этим способом. Даже когда они переняли другие обычаи, они сохраняли старые, которые затем становились священными. Так же и с евреями. Они писали на пергаменте. Ныне они пишут на бумаге, но пергамент весьма священен. Так со всеми народами. Всякий обряд, который вы ныне считаете священным, был просто старым обычаем, и ведические жертвоприношения были такого же рода. С течением времени, по мере того как люди находили лучшие способы жизни, их идеи весьма совершенствовались; и всё же эти старые формы оставались, и время от времени их совершали, и они получали священное значение.

Затем некоторая группа людей сделала своим занятием совершение этих жертвоприношений. Это были жрецы, которые размышляли о жертвоприношениях, и жертвоприношения стали для них всем. Боги приходили насладиться благоуханием жертвоприношений, и считалось, что всё в этом мире можно получить силою жертвоприношений. Если совершались определённые возлияния, воспевались определённые гимны, сооружались определённые особые формы алтарей, боги даровали всё. Итак, Начикета спрашивает, посредством какой формы жертвоприношения человек может взойти на небеса. Второй дар тоже был охотно дарован Ямой, который пообещал, что это жертвоприношение отныне будет названо в честь Начикеты.

Затем приходит третий дар, и с ним начинается собственно Упанишада. Мальчик сказал: «Есть такая трудность: когда человек умирает, одни говорят, что он есть, другие — что его нет. Наставленный тобою, я желаю понять это». Но Яма устрашился. Он с великой радостью даровал два первых дара. Теперь же он сказал: «Боги в древние времена были озадачены в этом вопросе. Этот тонкий закон нелегко понять. Избери какой-нибудь другой дар, о Начикета, не настаивай на этом, освободи меня».

Мальчик был непреклонен и сказал: «То, что ты сказал, истинно, о Смерть, что даже боги сомневались в этом вопросе и что нелегко это понять. Но я не могу обрести другого толкователя, подобного тебе, и нет другого дара, равного этому».

Смерть сказала: «Проси сыновей и внуков, которые проживут сто лет, множество скота, слонов, золота и коней. Проси власти над этой землёю и живи столько лет, сколько пожелаешь. Или избери любой другой дар, который ты сочтёшь равным этим, — богатство и долгую жизнь. Или будь царём, о Начикета, на широкой земле. Я сделаю тебя вкушающим все желания. Проси все те желания, которые трудно обрести в мире. Эти небесные девы с колесницами и музыкою, которых не обрести человеку, — твои. Пусть они служат тебе, о Начикета, но не вопрошай меня о том, что приходит после смерти».

Начикета сказал: «Это лишь вещи одного дня, о Смерть, они изнашивают энергию всех органов чувств. Даже самая долгая жизнь весьма коротка. Эти кони и колесницы, пляски и песни — да останутся они с Тобою. Человек не может быть удовлетворён богатством. Можем ли мы удержать богатство, когда взираем на Тебя? Мы будем жить лишь до тех пор, пока Ты пожелаешь. Лишь тот дар, о котором я просил, избран мною».

Яма был доволен этим ответом и сказал: «Совершенство — одно, а наслаждение — другое; эти два, имея разные цели, занимают людей по-разному. Тот, кто избирает совершенство, становится чистым. Тот, кто избирает наслаждение, упускает свою истинную цель. И совершенство, и наслаждение предстают перед человеком; мудрый человек, исследовав оба, отличает одно от другого. Он избирает совершенство как превосходящее наслаждение, но глупец избирает наслаждение ради удовольствия своего тела. О Начикета, поразмыслив о вещах, которые лишь по видимости желанны, ты мудро отверг их». Затем Смерть приступила к наставлению Начикеты.

Теперь мы получаем весьма развитую идею отречения и ведической нравственности — что, пока человек не победил желания наслаждения, истина не воссияет в нём. Покуда эти суетные желания наших чувств вопиют и, так сказать, увлекают нас вовне всякое мгновение, делая нас рабами всего внешнего — малой краски, малого вкуса, малого прикосновения, — как, несмотря на все наши притязания, может истина выразить себя в наших сердцах?

Яма сказал: «То, что лежит за пределами, никогда не предстаёт перед умом легкомысленного ребёнка, обольщённого безумием богатств. „Этот мир существует, иного нет“ — думая так, они снова и снова попадают под мою власть. Понять эту истину весьма трудно. Многие, даже постоянно слыша о ней, не понимают её, ибо удивителен должен быть говорящий, удивителен должен быть и слушающий. Удивителен должен быть учитель, удивителен должен быть и обучаемый. И не должно смущать ум суетными доводами, ибо это уже не вопрос довода, это вопрос факта». Мы всегда слышали, что всякая религия настаивает на том, чтобы мы имели веру. Нас учили верить слепо. Что ж, эта идея слепой веры, без сомнения, предосудительна, но, анализируя её, мы находим, что за нею стоит весьма великая истина. То, что она в действительности означает, есть именно то, что мы сейчас читаем. Ум не должен смущаться суетными доводами, ибо довод не поможет нам познать Бога. Это вопрос факта, а не довода. Всякий довод и рассуждение должны основываться на неких восприятиях. Без них не может быть никакого довода. Рассуждение есть метод сравнения между некими фактами, которые мы уже восприняли. Если этих воспринятых фактов нет уже изначально, не может быть никакого рассуждения. Если это истинно в отношении внешних явлений, почему бы это не было так и в отношении внутренних? Химик берёт некие химические вещества, и производятся некие результаты. Это факт; вы видите его, ощущаете его и делаете это основою, на которой строите все ваши химические доводы. Так же и с физиками, так же и со всеми прочими науками. Всякое знание должно стоять на восприятии неких фактов, и на этом мы должны строить наше рассуждение. Но, как ни странно, огромное большинство человечества думает, особенно в настоящее время, что никакое такое восприятие невозможно в религии, что религия может быть постигнута лишь суетными доводами. Поэтому нам сказано не смущать ум суетными доводами. Религия есть вопрос факта, а не разговоров. Мы должны анализировать наши собственные души и находить, что там есть. Мы должны понять это и постичь понятое. Это и есть религия. Никакое количество разговоров не создаст религии. Так что вопрос, есть Бог или нет, никогда не может быть доказан доводом, ибо доводов столько же на одной стороне, сколько и на другой. Но если Бог есть, Он в наших собственных сердцах. Видели ли вы Его когда-либо? Вопрос о том, существует этот мир или нет, ещё не решён, и спор между идеалистами и реалистами бесконечен. И всё же мы знаем, что мир существует, что он продолжается. Мы лишь меняем значение слов. Так со всеми вопросами жизни — мы должны прийти к фактам. Есть некие религиозные факты, которые, как и во внешней науке, должны быть восприняты, и на них будет построена религия. Конечно, крайнее притязание, что вы должны верить каждой догме религии, унизительно для человеческого ума. Человек, который просит вас верить всему, унижает себя, и, если вы поверите, унижает и вас. Мудрецы мира имеют лишь право сказать нам, что они проанализировали свои умы и нашли эти факты, и, если мы сделаем то же, мы тоже уверуем, но не прежде. Вот и всё, что есть в религии. Но вы всегда должны помнить вот что: что на самом деле 99,9 процента из тех, кто нападает на религию, никогда не анализировали свои умы, никогда не стремились добраться до фактов. Так что их доводы не имеют никакого веса против религии — не больше, чем слова слепого, который восклицает: «Все вы глупцы, верящие в солнце», — повлияли бы на нас.

Это одна великая идея, которую следует усвоить и за которую следует держаться, — эта идея постижения. Эта смута, борьба и различие в религиях прекратятся лишь тогда, когда мы поймём, что религия не в книгах и храмах. Это действительное восприятие. Лишь тот человек, который действительно воспринял Бога и душу, обладает религией. Нет подлинного различия между высочайшим церковным исполином, который может говорить томами, и нижайшим, невежественнейшим материалистом. Все мы атеисты; признаемся в этом. Одно лишь интеллектуальное согласие не делает нас религиозными. Возьмите христианина, или магометанина, или последователя любой другой религии в мире. Любой человек, который воистину постиг бы истину Нагорной проповеди, был бы совершенен и немедленно стал бы богом. И всё же говорят, что в мире многие миллионы христиан. Имеется в виду, что человечество может когда-нибудь попытаться постичь эту Проповедь. Ни один из двадцати миллионов не есть истинный христианин.

Так и в Индии говорят, что есть триста миллионов ведантистов. Но если бы был хоть один из тысячи, который действительно постиг бы религию, этот мир вскоре сильно изменился бы. Все мы атеисты, и всё же мы пытаемся воевать с тем человеком, который это признаёт. Все мы во тьме; религия для нас лишь интеллектуальное согласие, лишь разговор, лишь ничто. Мы часто считаем религиозным человека, который умеет хорошо говорить. Но это не религия. «Дивные способы соединения слов, риторические дарования и истолкование текстов книг различными путями — это лишь для услаждения учёных, а не религия». Религия приходит тогда, когда начинается то действительное постижение в наших собственных душах. Это будет рассвет религии; и лишь тогда мы будем нравственны. Ныне мы немногим более нравственны, чем животные. Нас удерживают лишь бичи общества. Если бы общество сегодня сказало: «Я не накажу тебя, если ты украдёшь», — мы тотчас бросились бы на собственность друг друга. Это полицейский делает нас нравственными. Это общественное мнение делает нас нравственными, а на деле мы немногим лучше животных. Мы понимаем, насколько это так, в тайне наших собственных сердец. Так не будем же лицемерами. Признаемся, что мы не религиозны и не имеем права смотреть свысока на других. Все мы братья, и мы будем воистину нравственны, когда постигнем религию.

Если вы видели некую страну, и человек принуждает вас сказать, что вы её не видели, — всё же в глубине души вы знаете, что видели. Так, когда вы видите религию и Бога в более напряжённом смысле, чем видите этот внешний мир, ничто не сможет поколебать вашу веру. Тогда у вас есть истинная вера. Вот что подразумевается под словами в вашем Евангелии: «Тот, кто имеет веру хотя бы с горчичное зерно». Тогда вы познаете Истину, ибо вы стали Истиною.

Это девиз Веданты — постигни религию, никакие разговоры не помогут. Но это совершается с великим трудом. Он сокрыл Себя внутри атома — Сей Древний, что пребывает в сокровеннейшем тайнике каждого человеческого сердца. Мудрецы постигли Его силою самоуглубления и вышли за пределы и радости, и горя, за пределы того, что мы называем добродетелью и пороком, за пределы добрых и злых деяний, за пределы бытия и небытия; тот, кто узрел Его, узрел Реальность. Но что же тогда с небесами? Это была идея счастья за вычетом несчастья. То есть то, чего мы желаем, — это радости этой жизни за вычетом её скорбей. Это, без сомнения, весьма хорошая идея; она приходит естественно; но это сплошная ошибка, ибо нет такой вещи, как абсолютное благо, и нет такой вещи, как абсолютное зло.

Все вы слышали о том богаче в Риме, который однажды узнал, что у него осталось лишь около миллиона фунтов состояния; он сказал: «Что я буду делать завтра?» — и тотчас покончил с собой. Миллион фунтов был для него нищетою. Что есть радость и что есть скорбь? Это исчезающая величина, постоянно исчезающая. Когда я был ребёнком, я думал, что, если бы я мог стать извозчиком, разъезжать туда-сюда было бы для меня самой вершиной счастья. Ныне я так не думаю. За какую радость вы будете держаться? Это та единственная точка, которую все мы должны постараться понять, и это одно из последних суеверий, покидающих нас. У каждого своё представление об удовольствии. Я видел человека, который не счастлив, если не проглотит ком опиума каждый день. Он может грезить о небесах, где земля сделана из опиума. Это были бы для меня весьма дурные небеса. Снова и снова в арабской поэзии мы читаем о небесах с прекрасными садами, через которые текут реки. Я прожил большую часть жизни в стране, где слишком много воды; многие деревни затопляются, и тысячи жизней приносятся в жертву каждый год. Так что мои небеса не имели бы садов, через которые текут реки; я хотел бы землю, где выпадает очень мало дождя. Наши удовольствия всегда меняются. Если юноша грезит о небесах, он грезит о небесах, где у него будет прекрасная жена. Когда тот же человек становится стар, он не желает жены. Это наши нужды создают наши небеса, и небеса меняются с переменою наших нужд. Если бы у нас были небеса, подобные желаемым теми, для кого чувственное наслаждение есть сама цель существования, тогда мы не продвигались бы вперёд. Это было бы самое ужасное проклятие, какое мы могли бы изречь над душою. Неужели это всё, к чему мы можем прийти? Немного поплакать и поплясать, а затем умереть, как пёс! Какое проклятие изрекаете вы над главою человечества, когда жаждете этих вещей! Вот что вы делаете, когда взываете к радостям этого мира, ибо вы не знаете, что есть истинная радость. На чём настаивает философия — это не отказ от радостей, а познание того, что есть радость в действительности. Норвежские небеса суть громадное место сражений, где все они восседают перед Одином; у них охота на дикого вепря, а затем они идут на войну и рубят друг друга на куски. Но тем или иным образом, после нескольких часов такого сражения, все раны заживают, и они входят в чертог, где зажарен вепрь, и пируют. А затем дикий вепрь вновь обретает облик, готовый к тому, чтобы на него охотились на следующий день. Это во многом то же самое, что и наши небеса, ничуть не хуже, лишь наши идеи, быть может, немного более утончённы. Мы желаем охотиться на диких вепрей и попасть в место, где все наслаждения будут длиться, точно так же, как норвежец воображает, что на дикого вепря охотятся и съедают его каждый день, а на следующий день он восстанавливается.

Итак, философия настаивает, что есть радость, которая абсолютна, которая никогда не меняется. Эта радость не может быть теми радостями и удовольствиями, которые мы имеем в этой жизни, и всё же Веданта показывает, что всё, что радостно в этой жизни, есть лишь частица той подлинной радости, ибо это единственная радость, какая есть. В каждое мгновение мы на самом деле наслаждаемся абсолютным блаженством, хотя оно сокрыто, ложно понято и искажено. Где бы ни было какое-либо благословение, блаженство или радость — даже радость вора в краже — это то абсолютное блаженство, выходящее наружу, лишь оно стало затемнённым, так сказать, замутнённым всякого рода посторонними условиями и ложно понятым. Но чтобы понять это, мы должны пройти через отрицание, и тогда начнётся положительная сторона. Мы должны отказаться от невежества и всего, что ложно, и тогда истина начнёт открываться нам. Когда мы постигнем истину, вещи, от которых мы сначала отказались, примут новый образ и форму, явятся нам в новом свете и станут обожествлены. Они станут возвышенными, и тогда мы поймём их в их истинном свете. Но чтобы понять их, мы должны прежде получить проблеск истины; мы должны сначала отказаться от них, а затем мы получаем их обратно, обожествлёнными. Мы должны отказаться от всех наших страданий и скорбей, от всех наших малых радостей.

«То, что провозглашают все Веды, что возвещают все подвижничества, в поисках чего люди ведут жизнь воздержания, я скажу тебе одним словом — это „Ом“». Вы найдёте это слово «Ом» весьма восхваляемым в Ведах, и оно почитается весьма священным.

Теперь Яма отвечает на вопрос: «Что становится с человеком, когда тело умирает?» «Сей Мудрый никогда не умирает, никогда не рождается. Он не возникает ни из чего, и ничто не возникает из Него. Нерождённый, Вечный, Бесконечно длящийся, Сей Древний никогда не может быть уничтожен с уничтожением тела. Если убивающий думает, что он может убить, или если убитый думает, что он убит, оба они не знают истины, ибо Атман ни убивает, ни бывает убит». Самое громадное положение. Я хотел бы обратить ваше внимание на прилагательное в первой строке, которое есть «мудрый». По мере того как мы будем продвигаться, мы обнаружим, что идеал Веданты состоит в том, что всякая мудрость и всякая чистота уже есть в душе, выраженные смутно или выраженные лучше — вот и вся разница. Различие между человеком и человеком, и всеми вещами во всём творении, не по роду, а лишь по степени. Основа, реальность всякого есть тот же самый Вечный, Вечно Блаженный, Вечно Чистый и Вечно Совершенный. Это Атман, Душа, в святом и в грешнике, в счастливом и в несчастном, в прекрасном и в безобразном, в людях и в животных; он один и тот же во всём. Это Сияющий. Различие вызвано силою выражения. В одних Он выражен больше, в других меньше, но это различие выражения не оказывает никакого воздействия на Атман. Если в своём одеянии один человек обнажает больше своего тела, чем другой, это не производит никакого различия в их телах; различие — в их одеянии. Нам лучше помнить здесь, что во всей философии Веданты нет такой вещи, как добро и зло, — это не две различные вещи; одна и та же вещь есть добро или зло, и различие лишь в степени. Та самая вещь, которую я называю приятной сегодня, завтра при лучших обстоятельствах я могу назвать болью. Огонь, который согревает нас, может также и сжечь нас; это не вина огня. Таким образом, поскольку Душа чиста и совершенна, человек, который творит зло, изрекает ложь самому себе, он не знает природы себя. Даже в убийце чистая Душа пребывает; Она не умирает. Это была его ошибка; он не смог проявить Её; он сокрыл Её. И в человеке, который думает, что он убит, Душа не убита; Она вечна. Она никогда не может быть убита, никогда уничтожена. «Бесконечно меньший наименьшего, бесконечно больший наибольшего, Сей Господь всего присутствует в глубинах каждого человеческого сердца. Безгрешные, лишённые всякого страдания, видят Его по милости Господа; Бестелесный, но всё же пребывающий в теле; Не имеющий пространства, но всё же кажущийся занимающим пространство; Бесконечный, Вездесущий: зная, что таков есть Душа, мудрецы никогда не бывают несчастны».

«Этот Атман не постигается ни силой речи, ни мощным разумом, ни изучением Вед». Это весьма дерзновенное изречение. Как я уже говорил вам прежде, мудрецы были очень смелыми мыслителями и никогда ни перед чем не останавливались. Вы помните, что в Индии эти Веды почитаются в гораздо более высоком свете, нежели даже христиане почитают свою Библию. Ваше представление об откровении состоит в том, что человек был вдохновлён Богом; но в Индии бытует мысль, что вещи существуют потому, что они есть в Ведах. В Ведах и через Веды произошло всё творение. Всё, что именуется знанием, заключено в Ведах. Каждое слово свято и вечно, вечно, как душа, без начала и без конца. Весь разум Творца как бы заключён в этой книге. Вот в каком свете почитаются Веды. Почему та или иная вещь нравственна? Потому что так говорят Веды. Почему та или иная вещь безнравственна? Потому что так говорят Веды. И несмотря на это, посмотрите на смелость тех мудрецов, что провозгласили, что истина не обретается прилежным изучением Вед. «Тому, кем доволен Господь, Он выражает Себя». Но тут может возникнуть возражение, что это походит на пристрастие. Однако, как объясняет Яма: «Те, кто творит зло, чей ум не умиротворён, никогда не смогут узреть Свет. Лишь тем, кто истинен сердцем, чист в делах, чьи чувства обузданы, этот Атман являет Себя».

Вот прекрасный образ. Представьте себе, что Атман — это ездок, а это тело — колесница, разум — возничий, ум — поводья, а чувства — кони. Тот, чьи кони хорошо объезжены и чьи поводья крепки и надёжно удерживаются в руках возничего (разума), достигает цели, которая есть состояние Его, Вездесущего. Но человек, чьи кони (чувства) не обузданы и чьи поводья (ум) не управляются как должно, идёт к погибели. Этот Атман во всех существах не являет Себя глазам или чувствам, но те, чей ум стал очищенным и утончённым, постигают Его. По ту сторону всякого звука, всякого зрения, по ту сторону формы, абсолютный, по ту сторону всякого вкуса и осязания, бесконечный, без начала и без конца, даже по ту сторону природы, Неизменный; тот, кто постигает Его, освобождает себя от челюстей смерти. Но это весьма трудно. Это всё равно что идти по лезвию бритвы; путь долог и опасен, но боритесь дальше, не отчаивайтесь. Пробудитесь, восстаньте и не останавливайтесь, пока не достигнута цель.

Единая центральная идея, проходящая через все Упанишады, — это идея постижения. Время от времени будет возникать великое множество вопросов, особенно у современного человека. Возникнет вопрос о пользе, возникнут и различные иные вопросы, но во всех них мы обнаружим, что побуждаемы своими прошлыми ассоциациями. Именно ассоциация идей обладает столь огромной властью над нашим умом. Тем, кто с детства всегда слышал о Личном Боге и о личностном характере ума, эти идеи, разумеется, покажутся весьма суровыми и жёсткими, но если они станут слушать их и размышлять над ними, эти идеи сделаются частью их жизни и более не будут их пугать. Великий вопрос, который обыкновенно возникает, — это вопрос о пользе философии. На него может быть лишь один ответ: если на утилитарном основании благо для людей искать удовольствия, то почему бы тем, чьё удовольствие — в религиозном умозрении, не искать его? Поскольку чувственные наслаждения радуют многих, они ищут их, но могут быть и другие, кого они не радуют, кто желает более высокого наслаждения. Удовольствие пса лишь в еде и питье. Пёс не способен понять удовольствия учёного, который отрекается от всего и, быть может, обитает на вершине горы, дабы наблюдать положение определённых звёзд. Псы могут улыбаться над ним и считать его безумцем. Быть может, у этого бедного учёного никогда не было довольно денег даже для женитьбы, и живёт он весьма скромно. Может статься, пёс смеётся над ним. Но учёный говорит: «Дорогой мой пёс, твоё удовольствие лишь в чувствах, которыми ты наслаждаешься, и ничего сверх того ты не знаешь; но для меня это самая отрадная жизнь, и если ты вправе искать своё удовольствие на свой лад, то и я вправе — на свой». Ошибка в том, что мы желаем привязать весь мир к собственному уровню мышления и сделать свой ум мерою всей вселенной. Для вас старые чувственные вещи, быть может, и есть величайшее удовольствие, но вовсе не обязательно, чтобы моё удовольствие было таким же, и когда вы настаиваете на этом, я расхожусь с вами. В этом и состоит различие между мирским утилитаристом и человеком религиозным. Первый говорит: «Смотрите, как я счастлив. Я добываю деньги, но не утруждаю свою голову религией. Она слишком неисследима, и я счастлив без неё». Что ж, прекрасно; прекрасно для всех утилитаристов. Но этот мир ужасен. Если человек обретает счастье каким-либо путём, кроме как причиняя вред своим собратьям, — да сопутствует ему успех; но когда этот человек приходит ко мне и говорит: «Ты тоже должен делать всё это, ты будешь глупцом, если не станешь», — я отвечаю: «Ты ошибаешься, ибо те самые вещи, что доставляют удовольствие тебе, не имеют для меня ни малейшей привлекательности. Если бы мне пришлось гнаться за несколькими горстями золота, моя жизнь не стоила бы того, чтобы её прожить! Я бы умер». Таков ответ, который дал бы религиозный человек. Дело в том, что религия возможна лишь для тех, кто покончил с этими низшими вещами. Мы должны пройти через собственный опыт, должны до конца изведать свой путь. Лишь когда мы завершим этот путь, отворяется иной мир.

Чувственные наслаждения порой принимают иную фазу, которая опасна и соблазнительна. Вы всегда будете слышать идею — в очень древние времена, во всякой религии, — что настанет время, когда все страдания жизни прекратятся и останутся лишь её радости и удовольствия, и эта земля станет небесами. В это я не верю. Эта земля всегда будет оставаться всё тем же миром. Сказать так — вещь ужаснейшая, и всё же я не вижу выхода из этого. Страдание в мире подобно хроническому ревматизму в теле; изгоните его из одной части — оно перейдёт в другую, изгоните его оттуда — и вы ощутите его где-нибудь ещё. Что бы вы ни делали, оно всё равно остаётся. В старину люди жили в лесах и поедали друг друга; в нынешние времена они не пожирают плоти друг друга, но обманывают друг друга. Целые страны и города разорены обманом. Это не свидетельствует о большом прогрессе. Я не вижу, чтобы то, что вы называете прогрессом в мире, было чем-либо иным, нежели умножением желаний. Если что-либо очевидно для меня, так это то, что желания приносят всякое страдание; это состояние нищего, который вечно выпрашивает что-нибудь и, не способный увидеть ни единой вещи без желания обладать ею, вечно томится, томится жаждой большего. Если способность удовлетворять наши желания возрастает в арифметической прогрессии, то сила желания возрастает в геометрической прогрессии. Совокупность счастья и страдания в этом мире по меньшей мере одна и та же на всём протяжении. Если в океане поднимается волна, она образует где-то впадину. Если счастье приходит к одному человеку, несчастье приходит к другому или, быть может, к какому-нибудь животному. Люди возрастают в числе, а некоторые животные убывают; мы истребляем их и отнимаем их землю; мы отнимаем у них все средства пропитания. Как же тогда можем мы сказать, что счастье возрастает? Сильная раса пожирает более слабую, но думаете ли вы, что сильная раса будет очень счастлива? Нет; они начнут убивать друг друга. Я не вижу на практических основаниях, как этот мир может стать небесами. Факты против этого. На теоретических основаниях я также вижу, что этого быть не может.

Совершенство всегда бесконечно. Мы уже есть это бесконечное и пытаемся проявить эту бесконечность. Вы и я, и все существа пытаемся проявить её. До сих пор всё верно. Но из этого факта некоторые немецкие философы вывели своеобразную теорию — будто это проявление будет становиться всё выше и выше, пока мы не достигнем совершенного проявления, пока не сделаемся совершенными существами. Что же подразумевается под совершенным проявлением? Совершенство означает бесконечность, а проявление означает предел, и потому это означает, что мы станем неограниченными ограниченностями, что само себе противоречит. Подобная теория может тешить детей; но она отравляет их умы ложью и весьма пагубна для религии. Однако мы знаем, что этот мир есть унижение, что человек есть унижение Бога и что Адам пал. Нет сегодня религии, которая не учила бы, что человек есть нечто униженное. Мы были низведены до уровня животного и ныне восходим вверх, дабы выйти из этого рабства. Но мы никогда не сможем вполне проявить Бесконечное здесь. Мы будем упорно бороться, но настанет время, когда мы обнаружим, что невозможно быть совершенным здесь, пока мы связаны чувствами. И тогда прозвучит призыв к возвращению в наше изначальное состояние Бесконечности.

Это и есть отречение. Нам придётся выбираться из затруднения, обращая вспять тот процесс, которым мы в него вошли, и тогда начнутся нравственность и милосердие. Каков девиз всех этических кодексов? «Не я, но ты», и это «я» есть порождение Бесконечного, стоящего позади и пытающегося проявить Себя во внешнем мире. Это малое «я» есть результат, и ему придётся вернуться назад и слиться с Бесконечным, своей собственной природой. Всякий раз, когда вы говорите: «Не я, брат мой, но ты», — вы пытаетесь вернуться назад, и всякий раз, когда вы говорите: «Я, а не ты», — вы делаете ложный шаг, пытаясь проявить Бесконечное через чувственный мир. Это привносит в мир борьбу и зло, но спустя время должно прийти отречение, вечное отречение. Малое «я» умерло и исчезло. Зачем так заботиться об этой малой жизни? Все эти суетные желания жить и наслаждаться этой жизнью, здесь или в каком-нибудь ином месте, приносят смерть.

Если мы развились из животных, то и животные могут быть униженными людьми. Откуда вы знаете, что это не так? Вы видели, что доказательство эволюции состоит попросту в следующем: вы обнаруживаете ряд тел от низшего до высшего, восходящих по постепенно поднимающейся шкале. Но как из этого вы можете настаивать, что движение всегда идёт от низшего вверх и никогда — от высшего вниз? Довод применим в обе стороны, и если что-либо истинно, то я верю, что этот ряд повторяет себя, восходя и нисходя. Как может быть эволюция без инволюции? Наша борьба за высшую жизнь показывает, что мы были низведены из высокого состояния. Так должно быть, лишь в подробностях может быть различие. Я всегда держусь идеи, в один голос провозглашённой Христом, Буддой и Ведантой, — что все мы должны прийти к совершенству во времени, но лишь отказавшись от этого несовершенства. Этот мир — ничто. В лучшем случае он лишь отвратительная карикатура, тень Реальности. Мы должны идти к Реальности. Отречение приведёт нас к Ней. Отречение есть самая основа нашей истинной жизни; всякое мгновение благости и подлинной жизни, которым мы наслаждаемся, есть то, когда мы не думаем о себе. Это малое обособленное «я» должно умереть. Тогда мы обнаружим, что пребываем в Реальном, и что эта Реальность есть Бог, и что Он — наша собственная истинная природа, и что Он всегда в нас и с нами. Будем же жить в Нём и стоять в Нём. Это единственное радостное состояние бытия. Жизнь на плане Духа есть единственная жизнь, и пусть все мы будем стремиться достичь этого постижения.