Беседы и интервью
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С МАДАМ ЭММОЙ КАЛЬВЕ
(«Новые открытия», т. 1, с. 484—486.)
[Рассказ о первой встрече Свами Вивекананды и мадам Эммы Кальве, как он изложен в автобиографии Кальве «Моя жизнь»]
…[Свами Вивекананда] читал лекции в Чикаго в один из тех годов, когда я там бывала; и так как в ту пору я была сильно угнетена душой и телом, я решила пойти к нему.
…Перед тем как идти, мне велели не заговаривать, пока он сам не обратится ко мне. Войдя в комнату, я с минуту стояла перед ним в молчании. Он сидел в благородной позе медитации, его одеяние шафраново-жёлтого цвета спадало прямыми складками до пола, голова, обвитая тюрбаном, была склонена вперёд, глаза опущены к земле. После паузы он заговорил, не поднимая взгляда.
«Дитя моё, — сказал он, — какая тревожная атмосфера тебя окружает. Будь спокойна. Это необходимо».
Затем тихим голосом, безмятежным и отрешённым, этот человек, который даже не знал моего имени, заговорил со мной о моих тайных тревогах и заботах. Он говорил о вещах, которые, как я полагала, были неведомы даже ближайшим моим друзьям. Это казалось чудом, чем-то сверхъестественным.
«Откуда вы всё это знаете? — спросила я наконец. — Кто говорил вам обо мне?»
Он посмотрел на меня со своей спокойной улыбкой, словно я была ребёнком, задавшим глупый вопрос.
«Никто мне не говорил, — мягко ответил он. — Ты думаешь, в этом есть нужда? Я читаю в тебе, как в раскрытой книге».
Наконец настало время уходить.
«Ты должна забыть, — сказал он, когда я поднялась. — Стань вновь весёлой и счастливой. Восстанови своё здоровье. Не пребывай в молчании над своими горестями. Преобрази свои чувства в какую-нибудь форму внешнего выражения. Этого требует твоё духовное здоровье. Этого требует твоё искусство».
Я ушла, глубоко поражённая его словами и его личностью. Казалось, он опустошил мой ум от всех его лихорадочных сложностей и вложил туда взамен свои ясные и умиротворяющие мысли. Я вновь стала живой и бодрой — благодаря воздействию его могучей воли. Он не прибегал ни к какому гипнотическому или месмерическому влиянию. Убеждала именно сила его характера, чистота и напряжённость его устремления. Когда я узнала его лучше, мне стало казаться, что он убаюкивал хаотические мысли человека до состояния мирного согласия, так что тот мог отдать его словам всё своё нераздельное внимание.
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ДЖОНОМ Д. РОКФЕЛЛЕРОМ
(Отрывок из дневника мадам Вердье, приведённый в «Новых открытиях», т. 1, с. 487—488.)
[Со слов мадам Эммы Кальве, рассказанных мадам Дринетте Вердье]
Господин Икс, в доме которого Свамиджи останавливался в Чикаго, был компаньоном или сотоварищем по некоему делу с Джоном Д. Рокфеллером. Множество раз Джон Д. слышал, как его друзья говорили об этом необыкновенном и удивительном индусском монахе, который у них гостил, и множество раз его приглашали встретиться со Свамиджи, но он по той или иной причине всегда отказывался. В то время Рокфеллер ещё не достиг вершины своего состояния, но был уже могуществен и обладал сильной волей, был очень трудным человеком, к которому нелегко было подступиться и которому трудно было что-либо советовать.
Но однажды, хотя он и не хотел встречаться со Свамиджи, его подтолкнул к этому некий порыв, и он направился прямо в дом своих друзей, оттеснив отворившего дверь дворецкого и заявив, что желает видеть индусского монаха.
Дворецкий проводил его в гостиную, и, не дожидаясь, пока о нём доложат, Рокфеллер вошёл в примыкавший кабинет Свамиджи и был, полагаю, немало удивлён, увидев Свамиджи за письменным столом, который даже не поднял глаз, чтобы взглянуть, кто вошёл.
Спустя некоторое время, как и в случае с Кальве, Свамиджи рассказал Рокфеллеру многое из его прошлого, что не было известно никому, кроме него самого, и дал ему понять, что деньги, которые он уже накопил, не принадлежат ему, что он лишь канал и что его долг — творить добро для мира; что Бог дал ему всё его богатство для того, чтобы у него была возможность помогать людям и делать им добро.
Рокфеллера раздосадовало, что кто-то осмелился говорить с ним подобным образом и указывать ему, что делать. Он вышел из комнаты в раздражении, даже не попрощавшись. Но примерно через неделю, вновь без доклада, он вошёл в кабинет Свамиджи и, застав его таким же, как прежде, бросил на его стол бумагу, в которой излагались его планы пожертвовать огромную сумму денег на финансирование некоего общественного учреждения.
«Ну вот, извольте, — сказал он. — Теперь вы должны быть довольны и можете поблагодарить меня за это».
Свамиджи даже не поднял глаз, не шевельнулся. Затем, взяв бумагу, он спокойно прочёл её, сказав: «Это вам следует благодарить меня». Вот и всё. То было первое крупное пожертвование Рокфеллера на общественное благо.
СМУГЛЫЙ ФИЛОСОФ ИЗ ИНДИИ
(«Новые открытия», т. 5, с. 389—394.)
(Чтобы сохранить историческую достоверность газетных сообщений в этом разделе, их первоначальное правописание в основном сохранено; однако их пунктуация приведена в соответствие со стилем «Полного собрания сочинений». — Издатель.)
[Интервью, взятое Бланш Партингтон, San Francisco Chronicle, 18 марта 1900 г.]
. . . . . .
…Поклонившись очень низко, на восточный манер, при своём появлении в комнате, а затем протянув руку на добром американский лад, смуглый философ с берегов Ганги дружески приветствовал представителя того сугубо западного института — ежедневной прессы.
…Я попросила фотографию, чтобы проиллюстрировать эту статью, и когда мне подали некое «клише», которое здесь широко использовалось в рекламе лекций, он выразил мягкий протест против его применения.
«Но это совсем не похоже на вас», — сказала я.
«Нет, тут словно я хочу кого-то убить, — сказал он с улыбкой, — как… как…»
«Отелло», — необдуманно вставила я. Но небольшая аудитория друзей лишь улыбнулась, когда Свами со смехом признал нелепое сходство фотографии с ревнивым мавром. Но я этой фотографией не пользуюсь.
«Правда ли, Свами, — спросила я, — что когда вы вернулись домой после выступления на Конгрессе религий при Всемирной выставке, князья преклоняли колени у ваших ног, а полдюжины правящих государей Индии везли вашу карету по улицам, как нам сообщали газеты? Мы со своими священниками так не обходимся».
«О том не подобает говорить, — сказал Свами. — Но верно, что там правит религия, а не доллары».
«А как же касты?»
«А что же ваши „Четыреста семей“? — ответил он, улыбаясь. — Каста в Индии — это установление, едва ли объяснимое или понятное западному уму. Признаётся, что это установление несовершенное, но мы не усматриваем превосходного общественного итога в ваших попытках классовых различий. Индия — единственная страна, которой до сих пор удалось наложить на свой народ устойчивую кастовую систему, и мы сомневаемся, что обмен её на западные суеверия и пороки был бы ей на пользу».
«Но при таком устройстве — где человеку нельзя есть это, пить то, жениться на той — свобода, которой вы учите, была бы невозможна», — отважилась заметить я.
«Она невозможна, — согласился Свами, — но пока Индия не перерастёт нужду в кастовых законах, кастовые законы останутся». «Правда ли, что вам нельзя есть пищу, приготовленную чужеземцем — неверующим?» — спросила я.
«В Индии повар — которого не называют слугой — должен быть той же или более высокой касты, чем те, для кого готовится пища, ибо считается, что всё, к чему прикасается человек, запечатлевает его личность, а пища, которой человек выстраивает тело, через которое он себя выражает, рассматривается как подверженная такому запечатлению. Что же до самой пищи, которую мы едим, то предполагается, что определённые виды пищи питают определённые свойства, достойные взращивания, а другие задерживают наш духовный рост. Например, мы не убиваем ради еды. Считается, что такая пища питает животное тело за счёт тела духовного, в которое, как говорят, облекается душа, покидая эту телесную оболочку, и сверх того возлагает на мясника грех пролития крови».
«Ох!» — невольно воскликнула я, и передо мной встало ужасающее видение укоризненных ягнят, призраков цыплят, витающих коровьих духов — коров я, впрочем, всегда боялась.
«Видите ли, — пояснил брахман [кшатрий], — вселенная едина, от низшего насекомого до высочайшего йога. Всё едино, мы все едины, вы и я едины…» Тут западная аудитория улыбнулась — монах, сам того не сознавая, распевал о единстве всего сущего на санскрите и о вытекающем отсюда грехе лишения какой бы то ни было жизни.
…Большую часть нашей беседы он расхаживал по комнате взад и вперёд, иногда останавливаясь над отдушиной отопления — утро для этого дитяти солнца было прохладным — и с изяществом и непринуждённостью делая всё, что приходило ему в голову, вплоть до того, что под конец немного покурил.
«Вы и сами ещё не достигли высшего владычества над всеми желаниями», — отважилась заметить я. Откровенность Свами заразительна.
«Нет, сударыня, — и он улыбнулся широкой и сияющей улыбкой ребёнка, — а что, по мне это видно?» Но Свами, из страны гашиша и грёз, без сомнения, не связал моего вопроса с его дымным поводом.
«Принято ли среди индусского духовенства жениться?» — отважилась я снова.
«Это дело личного выбора, — ответил сей представитель индусского духовенства. — Не женятся для того, чтобы не быть в рабстве у женщины и детей и не допустить рабства женщины перед собою».
«Но что же станется с населением?» — настаивала противница Мальтуса.
«А вы так рады, что родились? — возразил восточный мыслитель, и его большие глаза сверкнули презрением. — Неужели вы не можете вообразить ничего выше этого враждующего, голодного, невежественного мира? Не бойтесь, что вы можете быть потеряны, хотя убогое, жалкое сознание нынешнего и уйдёт. Что стоящего [было бы] утрачено?
Дитя приходит в мир с плачем. И недаром оно плачет! Так зачем же нам рыдать, покидая его? Задумывались ли вы, — тут вернулась солнечная улыбка, — о различных способах, какими Восток и Запад выражают уход из жизни? Мы говорим об умершем: „Он отдал своё тело“; вы же выражаетесь: „он испустил дух“. Как это может быть? Разве это мёртвое тело позволяет духу уйти? Что за причудливое извращение мысли!»
«Но в целом, Свами, вы полагаете, что лучше быть покойно мёртвым, чем живым львом?» — упорствовала защитница населения.
«Сваха, сваха, да будет так!» — воскликнул монах.
«Но как же при такой философии люди вообще соглашаются жить?»
«Потому что собственная жизнь человека священна, как и всякая иная жизнь, и нельзя оставлять главы недоученными, — отвечал философ. — Прибавьте силы и убавьте время — и школьные годы станут короче; так учёный профессор может за двенадцать лет создать мрамор, который природа творила века. Всё это вопрос времени».
«Индия, которой это учение преподаётся так долго, ещё не выучила своего урока?»
«Нет, хотя она, пожалуй, ближе любой другой страны, ибо научилась любить милосердие».
«А что Англия в Индии?» — спросила я.
«Если бы не английское правление, меня бы сейчас здесь не было, — сказал монах, — хотя ваш самый низкий свободнорождённый американский негр занимает в Индии политически более высокое положение, чем моё. Брахман и кули — мы все „туземцы“. Но всё это хорошо, несмотря на непонимание и угнетение. Англия — это тхарма [карма?] Индии, неотвратимо притянутая некой внутренней слабостью, прошлыми ошибками; но из её крови и плоти придёт новая национальная надежда для моих соотечественников. Я — верный подданный императрицы Индии!» — и тут Свами отвесил салам перед воображаемым властителем, поклонившись очень низко, пожалуй, слишком низко для почтительности.
«Но такой апостол свободы…» — пробормотала я.
«Она многие годы вдова, а таких мы в Индии чтим высоко, — серьёзно сказал философ. — Что же до свободы — да, я верю, что цель всякого развития есть свобода, закон и порядок. В могиле больше закона и порядка, чем где бы то ни было ещё, — попробуйте».
«Мне пора, — сказала я. — Мне нужно успеть на поезд».
«Это в духе всех американцев», — улыбнулся Свами, и в его совершенном покое мне приоткрылась вся вечность. «Вам непременно нужно успеть на тот трамвай или на этот поезд. Разве нет другого, попозже?»
Но я не стала пытаться объяснить западное понятие о ценности времени этому дитяти Востока, сознавая всю безнадёжность затеи и собственное отступническое сочувствие. Должно быть, безмерно отрадно жить в стране, где «времени довольно». На Востоке, кажется, есть время дышать, время думать, время жить; а что у нас взамен, как говорит Свами? Мы живём во времени; они — в вечности.
«НАШЕ ОКРУЖЕНИЕ ГИПНОТИЗИРУЕТ НАС, ВВЕРГАЯ В СЛАБОСТЬ»
(«Новые открытия», т. 5, с. 396—398.)
[Интервью газеты San Francisco Examiner, 18 марта 1900 г.]
Индусский философ, который бьёт в самый корень некоторых
западных пороков и говорит, как мы должны поклоняться Богу
просто, а не множеством тщетных молитв.
. . . . . .
В одном американском друге он может быть уверен — Свами очарователен в роли собеседника на интервью.
Расхаживая по маленькой комнате, где он остановился, он часа два развлекал небольшую аудиторию из интервьюера и его друга.
«Рассказать вам об англичанах в Индии? Но я не желаю говорить о политике. Однако с высшей точки зрения верно, что, не будь английского правления, меня бы здесь не было. Мы, туземцы, знаем, что именно через смешение английской крови и идей придёт спасение Индии. Пятьдесят лет назад вся литература и религия этого народа были заперты в санскрите; ныне же драма и роман пишутся на народном языке, а религиозная литература переводится. Это дело англичан, и в Америке нет нужды распространяться о ценности образования для народных масс».
«Что вы думаете о войне с бурами?» — спросили его.
«О! Вы видели утреннюю газету? Но я не желаю обсуждать политику. И англичане, и буры неправы. Это ужасно — ужасно — это кровопролитие! Англия победит, но какой страшной ценой! Она словно нация Рока».
И Свами с улыбкой принялся распевать на санскрите о нежелании обсуждать политику.
Затем он долго говорил о древней русской истории, о кочевых племенах Татарии, о мавританском владычестве в Испании, выказывая удивительную память и учёность. Этому детски-живому интересу ко всему, что его затрагивает, без сомнения, и обязана во многом та любопытная и всеохватная осведомлённость, какой он, по-видимому, обладает.
БРАК
(«Новые открытия», т. 5, с. 138.)
Из письма мисс Жозефины Макл од Мэри Хейл, написанного в феврале 1908 года, в котором она описала ответ Свами Вивекананды на вопрос Альберты Стёрджес:
АЛЬБЕРТА СТЁРДЖЕС: Неужели в браке нет счастья?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Есть, Альберта, если вступать в брак как в великое подвижничество — и всё отдаётся в жертву — даже принципы!
ЛИНИЯ РАЗГРАНИЧЕНИЯ
(«Новые открытия», т. 5, с. 225.)
Из воспоминаний миссис Элис Хансбро о разговоре в форме вопросов и ответов после занятия под названием «Наставления о практической духовности»:
Вопрос: Свами, если всё едино, то в чём же разница между капустой и человеком?
Ответ: Воткните нож себе в ногу — и вы увидите линию разграничения.
БОГ ЕСТЬ!
(«Новые открытия», т. 5, с. 276.)
Запись Элис Хансбро о беседе в форме вопросов и ответов после лекции на занятии:
Вопрос: Так значит, Свами, вы утверждаете, что всё есть благо?
Ответ: Отнюдь нет. Я утверждаю, что всего этого нет — есть лишь Бог! В этом вся разница.
ОТРЕЧЕНИЕ
(«Новые открытия», т. 6, с. 11—12.)
Из воспоминаний Элис Хансбро о беседе в форме вопросов и ответов после одного из сан-францисских занятий Свами Вивекананды, касавшегося отречения:
УЧЕНИЦА: Но, Свами, что же станется с миром, если все отрекутся?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Сударыня, зачем вы приходите ко мне с этой ложью на устах? Вы никогда ни о чём в этом мире не помышляли, кроме собственного удовольствия!
УЧЕНИК ШРИ РАМАКРИШНЫ
(«Новые открытия», т. 6, с. 12.)
Миссис Эдит Аллан описала обмен репликами между учителем и учеником на одном из сан-францисских занятий Свами Вивекананды:
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Я — ученик человека, который не умел написать собственного имени, и я недостоин развязать ремни его обуви. Как часто я желал, чтобы можно было взять свой интеллект и швырнуть его в Гангу!
УЧЕНИК: Но, Свами, ведь это та часть вас, которая мне нравится больше всего.
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Это потому, что вы глупы, сударыня, — как и я.
БОЖЕСТВЕННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ УЧИТЕЛЯ
(«Новые открытия», т. 6, с. 17.)
Из воспоминаний миссис Эдит Аллан:
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Мне предстоит вернуться ещё раз. Учитель сказал, что я должен вернуться вместе с ним ещё раз.
МИССИС АЛЛАН: Вам предстоит вернуться, потому что так говорит Шри Рамакришна?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Такие души обладают великой силой, сударыня.
ЛИЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ
(«Новые открытия», т. 6, с. 121.)
Из воспоминаний миссис Эдит Аллан о пребывании Свами Вивекананды в Северной Калифорнии в 1900 году:
УЧЕНИЦА: Ах, если бы только я жила раньше, я могла бы видеть Шри Рамакришну!
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА (спокойно повернувшись к ней): Вы говорите это — а ведь вы видели меня?
ПРИВЕТСТВИЕ
(«Новые открытия», т. 6, с. 136.)
Из воспоминаний мистера Томаса Аллана о посещении Свами Вивеканандой Аламиды, Калифорния, в 1900 году:
МИСТЕР АЛЛАН: Ну что ж, Свами, я вижу, вы в Аламиде!
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Нет, мистер Аллан, я не в Аламиде; Аламида во мне.
«ЭТОТ МИР — ЦИРКОВАЯ АРЕНА»
(«Новые открытия», т. 6, с. 156.)
Из воспоминаний миссис Элис Хансбро о разговоре Свами Вивекананды с мисс Белл в лагере Тейлор, Калифорния, в мае 1900 года:
МИСС БЕЛЛ: Этот мир — старая школа, куда мы приходим учить свои уроки.
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Кто вам это сказал? [Мисс Белл не смогла вспомнить.] Что ж, я так не думаю. Я думаю, что этот мир — цирковая арена, на которой мы, клоуны, кувыркаемся.
МИСС БЕЛЛ: А почему мы кувыркаемся, Свами?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Потому что нам нравится кувыркаться. Когда мы устанем, мы перестанем.
О КАЛИ
(«Полное собрание сочинений сестры Ниведиты», т. I, с. 118.)
Воспоминание сестры Ниведиты о беседе со Свами Вивеканандой в ту пору, когда она училась поклонению Кали:
СЕСТРА НИВЕДИТА: Быть может, Свамиджи, Кали — это видение Шивы! Так ли это?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Что ж! Что ж! Выразите это по-своему. Выразите это по-своему!
ОБУЧЕНИЕ ПОД РУКОВОДСТВОМ ШРИ РАМАКРИШНЫ
(«Полное собрание сочинений сестры Ниведиты», т. I, с. 159—160.)
Находясь на борту корабля, шедшего в Англию, Свами Вивекананда был тронут детски-простодушной преданностью корабельной прислуги:
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Видите ли, я люблю наших магометан!
СЕСТРА НИВЕДИТА: Да, но вот что я хочу понять: эту привычку видеть всякий народ с самой его сильной стороны. Откуда она взялась? Узнаёте ли вы её в каком-либо историческом лице? Или она каким-то образом происходит от Шри Рамакришны?
СВАМИ ВИВЕКАНАНДА: Должно быть, это от обучения под руководством Рамакришны Парамахамсы. Мы все в той или иной мере шли его путём. Разумеется, нам это было не так трудно, как он сделал это для себя самого. Он ел и одевался, как те люди, которых хотел понять, принимал их посвящение и пользовался их языком. «Нужно научиться, — говорил он, — вкладывать себя в самую душу другого человека». И этот метод был его собственным! Никто прежде в Индии не становился поочерёдно христианином, магометанином и вайшнавом!
English
FIRST MEETING WITH MADAME EMMA CALVE
(New Discoveries, Vol. 1, pp. 484-86.)
[The story of the first meeting of Swami Vivekananda and Madame Emma Calvé, as told in Calvé’s autobiography, My Life]
. . . [Swami Vivekananda] was lecturing in Chicago one year when I was there; and as I was at that time greatly depressed in mind and body, I decided to go to him.
. . . Before going I had been told not to speak until he addressed me. When I entered the room, I stood before him in silence for a moment. He was seated in a noble attitude of meditation, his robe of saffron yellow falling in straight lines to the floor, his head swathed in a turban bent forward, his eyes on the ground. After a pause he spoke without looking up.
"My child", he said, "what a troubled atmosphere you have about you. Be calm. It is essential".
Then in a quiet voice, untroubled and aloof, this man who did not even know my name talked to me of my secret problems and anxieties. He spoke of things that I thought were unknown even to my nearest friends. It seemed miraculous, supernatural.
"How do you know all this?" I asked at last. "Who has talked of me to you?"
He looked at me with his quiet smile as though I were a child who had asked a foolish question.
"No one has talked to me", he answered gently. "Do you think that it is necessary? I read in you as in an open book."
Finally it was time for me to leave.
"You must forget", he said as I rose. "Become gay and happy again. Build up your health. Do not dwell in silence upon your sorrows. Transmute your emotions into some form of external expression. Your spiritual health requires it. Your art demands it."
I left him deeply impressed by his words and his personality. He seemed to have emptied my brain of all its feverish complexities and placed there instead his clear and calming thoughts. I became once again vivacious and cheerful, thanks to the effect of his powerful will. He did not use any of the hypnotic or mesmeric influences. It was the strength of his character, the purity and intensity of his purpose that carried conviction. It seemed to me, when I came to know him better, that he lulled one's chaotic thoughts into a state of peaceful acquiescence, so that one could give complete and undivided attention to his words.
FIRST MEETING WITH JOHN D. ROCKEFELLER
(An excerpt from Madame Verdier’s journal quoted in the New Discoveries, Vol. 1, pp. 487-88.)
[As told by Madame Emma Calvé‚ to Madame Drinette Verdier]
Mr. X, in whose home Swamiji was staying in Chicago, was a partner or an associate in some business with John D. Rockefeller. Many times John D. heard his friends talking about this extraordinary and wonderful Hindu monk who was staying with them, and many times he had been invited to meet Swamiji but, for one reason or another, always refused. At that time Rockefeller was not yet at the peak of his fortune, but was already powerful and strong-willed, very difficult to handle and a hard man to advise.
But one day, although he did not want to meet Swamiji, he was pushed to it by an impulse and went directly to the house of his friends, brushing aside the butler who opened the door and saying that he wanted to see the Hindu monk.
The butler ushered him into the living room, and, not waiting to be announced, Rockefeller entered into Swamiji's adjoining study and was much surprised, I presume, to see Swamiji behind his writing table not even lifting his eyes to see who had entered.
After a while, as with Calvé, Swamiji told Rockefeller much of his past that was not known to any but himself, and made him understand that the money he had already accumulated was not his, that he was only a channel and that his duty was to do good to the world — that God had given him all his wealth in order that he might have an opportunity to help and do good to people.
Rockefeller was annoyed that anyone dared to talk to him that way and tell him what to do. He left the room in irritation, not even saying goodbye. But about a week after, again without being announced, he entered Swamiji's study and, finding him the same as before, threw on his desk a paper which told of his plans to donate an enormous sum of money toward the financing of a public institution.
"Well, there you are", he said. "You must be satisfied now, and you can thank me for it."
Swamiji didn't even lift his eyes, did not move. Then taking the paper, he quietly read it, saying: "It is for you to thank me". That was all. This was Rockefeller's first large donation to the public welfare.
A DUSKY PHILOSOPHER FROM INDIA
(New Discoveries, Vol. 5, pp. 389-94.)
(To preserve the historical authenticity of the newspaper reports in this section, their original spelling has been largely retained; however, their punctuation has been made consistent with the style of the Complete Works. — Publisher.)
[An interview by Blanche Partington, San Francisco Chronicle, March 18, 1900]
. . . . . .
. . . Bowing very low in Eastern fashion on his entrance to the room, then holding out his hand in good American style, the dusky philosopher from the banks of the Ganges gave friendly greeting to the representative of that thoroughly Occidental institution, the daily press.
. . . I asked for a picture to illustrate this article, and when someone handed me a certain "cut" which has been extensively used in lecture advertisements here, he uttered a mild protest against its use.
"But that does not look like you", said I.
"No, it is as if I wished to kill someone", he said smiling, "like — like —"
"Othello", I inserted rashly. But the little audience of friends only smiled as the Swami made laughing recognition of the absurd resemblance of the picture to the jealous Moor. But I do not use that picture.
"Is it true, Swami", I asked, "that when you went home after lecturing in the Congress of Religions after the World's Fair, princes knelt at your feet, a half dozen of the ruling sovereigns of India dragged your carriage through the streets, as the papers told us? We do not treat our priests so".
"That is not good to talk of", said the Swami. "But it is true that religion rules there, not dollars."
"What about caste?"
"What of your Four Hundred?" he replied, smiling. "Caste in India is an institution hardly explicable or intelligible to the Occidental mind. It is acknowledged to be an imperfect institution, but we do not recognize a superior social result from your attempts at class distinction. India is the only country which has so far succeeded in imposing a permanent caste upon her people, and we doubt if an exchange for Western superstitions and evils would be for her advantage."
"But under such regime — where a man may not eat this nor drink that, nor marry the other — the freedom you teach would be impossible", I ventured.
"It is impossible", assented the Swami; "but until India has outgrown the necessity for caste laws, caste laws will remain". "Is it true that you may not eat food cooked by a foreigner — unbeliever?" I asked.
"In India the cook — who is not called a servant — must be of the same or higher caste than those for whom the food is cooked, as it is considered that whatever a man touches is impressed by his personality, and food, with which a man builds up the body through which he expresses himself, is regarded as being liable to such impression. As to the foods we eat, it is assumed that certain kinds of food nourish certain properties worthy of cultivation, and that others retard our spiritual growth. For instance, we do not kill to eat. Such food would be held to nourish the animal body, at the expense of the spiritual body, in which the soul is said to be clothed on its departure from this physical envelope, besides laying the sin of blood-guiltiness upon the butcher."
"Ugh!" I exclaimed involuntarily, an awful vision of reproachful little lambs, little chicken ghosts, hovering cow spirits — I was always afraid of cows anyway — rising up before me.
"You see", explained the Brahmin [Kshatriya], "the universe is all one, from the lowest insect to the highest Yogi. It is all one, we are all one, you and I are one —". Here the Occidental audience smiled, the unconscious monk chanting the oneness of things in Sanskrit and the consequent sin of taking any life.
. . . He was pacing up and down the room most of the time during our talk, occasionally standing over the register — it was a chill morning for this child of the sun — and doing with grace and freedom whatever occurred to him, even, at length, smoking a little.
"You, yourself, have not yet attained supreme control over all desires", I ventured. The Swami's frankness is infectious.
"No, madam", and he smiled the broad and brilliant smile of a child; "Do I look it?" But the Swami, from the land of hasheesh and dreams, doubtless did not connect my query with its smoky origin.
"Is it usual among the Hindoo priesthood to marry?" I ventured again.
"It is a matter of individual choice", replied this member of the Hindoo priesthood. "One does not marry that he may not be in slavery to a woman and children, or permit the slavery of a woman to him."
"But what is to become of the population?" urged the anti-Malthusian.
"Are you so glad to have been born?" retorted the Eastern thinker, his large eyes flashing scorn. "Can you conceive of nothing higher than this warring, hungry, ignorant world? Do not fear that the you may be lost, though the sordid, miserable consciousness of the now may go. What worth having [would be] gone?
"The child comes crying into the world. Well may he cry! Why should we weep to leave it? Have you thought" — here the sunny smile came back — "of the different modes of East and West of expressing the passing away? We say of the dead man, 'He gave up his body'; you put it, 'he gave up the ghost'. How can that be? Is it the dead body that permits the ghost to depart? What curious inversion of thought!"
"But, on the whole, Swami, you think it better to be comfortably dead than a living lion?" persisted the defender of populations.
"Swâhâ, Swaha, so be it!" shouted the monk.
"But how is it that under such philosophy men consent to live at all?"
"Because a man's own life is sacred as any other life, and one may not leave chapters unlearned", returned the philosopher. "Add power and diminish time, and the school days are shorter; as the learned professor can make the marble in twelve years which nature took centuries to form. It is all a question of time."
"India, which has had this teaching so long, has not yet learned her lesson?"
"No, though she is perhaps nearer than any other country, in that she has learned to love mercy."
"What of England in India?" I asked.
"But for English rule I could not be here now", said the monk, "though your lowest free-born American Negro holds higher position in India politically than is mine. Brahmin and coolie, we are all 'natives'. But it is all right, in spite of the misunderstanding and oppression. England is the Tharma [Karma?] of India, attracted inevitably by some inherent weakness, past mistakes, but from her blood and fibre will come the new national hope for my countrymen. I am a loyal subject of the Empress of India!" and here the Swami salaamed before an imaginary potentate, bowing very low, perhaps too low for reverence.
"But such an apostle of freedom — ", I murmured.
"She is the widow for many years, and such we hold in high worth in India", said the philosopher seriously. "As to freedom, yes, I believe the goal of all development is freedom, law and order. There is more law and order in the grave than anywhere else — try it."
"I must go", I said. "I have to catch a train".
"Thatis like all Americans", smiled the Swami, and I had a glimpse of all eternity in his utter restfulness. "You must catch this car or that train always. Is there not another, later?"
But I did not attempt to explain the Occidental conception of the value of time to this child of the Orient, realizing its utter hopelessness and my own renegade sympathy. It must be delightful beyond measure to live in the land of "time enough". In the Orient there seems time to breathe, time to think, time to live; as the Swami says, what have we in exchange? We live in time; they in eternity.
"WE ARE HYPNOTIZED INTO WEAKNESS BY OUR SURROUNDINGS"
(New Discoveries, Vol. 5, pp. 396-98.)
[An interview by the San Francisco Examiner, March 18, 1900]
Hindoo Philosopher Who Strikes at the Root of Some
Occidental Evils and Tells How We Must Worship God
Simply and Not with Many Vain Prayers.
. . . . . .
One American friend he may be assured of — the Swami is a charming person to interview.
Pacing about the little room where he is staying, he kept the small audience of interviewer and friend entertained for a couple of hours.
"Tell you about the English in India? But I do not wish to talk of politics. But from the higher standpoint, it is true that but for the English rule I could not be here. We natives know that it is through the intermixture of English blood and ideas that the salvation of India will come. Fifty years ago, all the literature and religion of the race were locked up in the Sanskrit language; today the drama and the novel are written in the vernacular, and the literature of religion is being translated. That is the work of the English, and it is unnecessary, in America, to descant upon the value of the education of the masses."
"What do you think of the Boers War?" was asked.
"Oh! Have you seen the morning paper? But I do not wish to discuss politics. English and Boers are both in the wrong. It is terrible — terrible — the bloodshed! English will conquer, but at what fearful cost! She seems the nation of Fate."
And the Swami with a smile, began chanting the Sanskrit for an unwillingness to discuss politics.
Then he talked long of ancient Russian history, and of the wandering tribes of Tartary, and of the Moorish rule in Spain, and displaying an astonishing memory and research. To this childlike interest in all things that touch him is doubtless due much of the curious and universal knowledge that he seems to possess.
MARRIAGE
(New Discoveries, Vol. 5, p. 138.)
From Miss Josephine MacLeod’s February 1908 letter to Mary Hale, in which she described Swami Vivekananda’s response to Alberta Sturges’s question:
ALBERTA STURGES: Is there no happiness in marriage?
SWAMI VIVEKANANDA: Yes, Alberta, if marriage is entered into as a great austerity — and everything is given up — even principle!
LINE OF DEMARCATION
(New Discoveries, Vol. 5, p. 225.)
From Mrs. Alice Hansbrough’s reminiscences of a question-answer exchange following the class entitled “Hints on Practical Spirituality”:
Q: Swami, if all things are one, what is the difference between a cabbage and a man?
A: Stick a knife into your leg, and you will see the line of demarcation.
GOD IS!
(New Discoveries, Vol. 5, p. 276.)
Alice Hansbrough’s record of a question-answer session after a class lecture:
Q: Then, Swami, what you claim is that all is good?
A: By no means. My claim is that all is not — only God is! That makes all the difference.
RENUNCIATION
(New Discoveries, Vol. 6, p. 11-12.)
From Alice Hansbrough's reminiscences of a question-answer session following one of Swami Vivekananda’s San Francisco classes pertaining to renunciation:
WOMAN STUDENT: Well, Swami, what would become of the world if everyone renounced?
SWAMI VIVEKANANDA: Madam, why do you come to me with that lie on your lips? You have never considered anything in this world but your own pleasure!
SHRI RAMAKRISHNA'S DISCIPLE
(New Discoveries, Vol. 6, p. 12.)
Mrs. Edith Allan described a teacher-student exchange in one of Swami Vivekananda’s San Francisco classes:
SWAMI VIVEKANANDA: I am the disciple of a man who could not write his own name, and I am not worthy to undo his shoes. How often have I wished I could take my intellect and throw it into the Ganges!
STUDENT: But, Swami, that is the part of you I like best.
SWAMI VIVEKANANDA: That is because you are a fool, Madam — like I am.
THE MASTER'S DIVINE INCARNATION
(New Discoveries, Vol. 6, p. 17.)
From Mrs. Edith Allan’s reminiscences:
SWAMI VIVEKANANDA: I have to come back once more. The Master said I am to come back once more with him.
MRS. ALLAN: You have to come back because Shri Ramakrishna says so?
SWAMI VIVEKANANDA: Souls like that have great power, Madam.
A PRIVATE ADMISSION
(New Discoveries, Vol. 6, p. 121.)
From Mrs. Edith Allan’s reminiscences of Swami Vivekananda's stay in northern California, 1900:
WOMAN STUDENT: Oh, if I had only lived earlier, I could have seen Shri Ramakrishna!
SWAMI VIVEKANANDA (turning quietly to her): You say that, and you have seen me?
A GREETING
(New Discoveries, Vol. 6, p. 136.)
From Mr. Thomas Allan’s reminiscences of Swami Vivekananda's visit to Alameda, California, 1900:
MR. ALLAN: Well, Swami, I see you are in Alameda!
SWAMI VIVEKANANDA: No, Mr. Allan, I am not in Alameda; Alameda is in me.
"THIS WORLD IS A CIRCUS RING"
(New Discoveries, Vol. 6, p. 156.)
From Mrs. Alice Hansbrough’s reminiscences of Swami Vivekananda’s conversation with Miss Bell at Camp Taylor, California, in May 1900:
MISS BELL: This world is an old schoolhouse where we come to learn our lessons.
SWAMI VIVEKANANDA: Who told you that? [Miss Bell could not remember.] Well, I don't think so. I think this world is a circus ring in which we are the clowns tumbling.
MISS BELL: Why do we tumble, Swami?
SWAMI VIVEKANANDA: Because we like to tumble. When we get tired, we will quit.
ON KALI
(The Complete Works of Sister Nivedita, Vol. I, p. 118.)
Sister Nivedita’s reminiscence of a conversation with Swami Vivekananda at the time she was learning the Kâli worship:
SISTER NIVEDITA: Perhaps, Swamiji, Kali is the vision of Shiva! Is She?
SWAMI VIVEKANANDA: Well! Well! Express it in your own way. Express it in your own way!
TRAINING UNDER SHRI RAMAKRISHNA
(The Complete Works of Sister Nivedita, Vol. I, pp. 159-60.)
While on board a ship to England, Swami Vivekananda was touched by the childlike devotion of the ship’s servants:
SWAMI VIVEKANANDA: You see, I love our Mohammedans!
SISTER NIVEDITA: Yes, but what I want to understand is this habit of seeing every people from their strongest aspect. Where did it come from? Do you recognize it in any historical character? Or is it in some way derived from Shri Ramakrishna?
SWAMI VIVEKANANDA: It must have been the training under Ramakrishna Paramahamsa. We all went by his path to some extent. Of course it was not so difficult for us as he made it for himself. He would eat and dress like the people he wanted to understand, take their initiation, and use their language. "One must learn", he said, "to put oneself into another man's very soul". And this method was his own! No one ever before in India became Christian and Mohammedan and Vaishnava, by turn!
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».