Повод для серьёзных размышлений
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
ПИЩА ДЛЯ СЕРЬЁЗНЫХ РАЗМЫШЛЕНИЙ
(Перевод с бенгальского)
Один человек пришёл, чтобы удостоиться благодати лицезрения Божества. При виде его в человеке вспыхнула радость и преданность; и, быть может, желая воздать добром за добро, которое он получил, он разразился песней. В одном углу зала, привалившись к колонне, дремал Чобеджи. Он был храмовым жрецом, атлетом, игроком на гитаре, умельцем поглощать два кувшина бханга (опьяняющего напитка) и обладал ещё многими прочими достоинствами. Внезапно ужасный шум, ударив по его барабанным перепонкам, на мгновение разогнал фантастические видения, навеянные одурманивающим зельем, из исполинской, сорокадвухдюймовой груди Чобеджи! И, обведя вокруг налитыми кровью, томными глазами в поисках источника, нарушившего его душевный покой, Чобеджи обнаружил, что перед Богом стоит человек и поёт — захлёстнутый собственными чувствами — на мотив столь же трогательный, как скрежет котлов в праздничном доме, и тем самым подвергает тени всех музыкальных мастеров — Нарады, Бхараты, Ханумана, Наяки и прочих — невыразимым мукам. Обиженный Чобеджи острым, укоризненным тоном обратился к человеку, ставшему прямой помехой его наслаждению блаженством хмеля: «Эй, приятель, чего это ты так вопишь, не заботясь ни о времени, ни о тоне?» Незамедлительно последовал ответ: «А зачем мне заботиться о времени или тоне? Я стараюсь покорить сердце Господа». «Гм!» — парировал Чобеджи, — «Ты думаешь, Господь такой дурак? Ты, должно быть, сумасшедший! Ты не мог бы покорить даже моё сердце — а у Господа меньше ума, что ли?»
Господь возвестил Арджуне: «Прибегни ко Мне, тебе больше нечего делать. И Я избавлю тебя». Бхолачанд очень рад слышать это от некоторых людей; время от времени он выкрикивает пронзительным голосом: «Я прибегнул к Господу. Мне больше ничего не нужно делать». Бхолачанд убеждён, что верх преданности — многократно орать эти слова самым резким тоном. Мало того, он не упускает случая объявить вышеупомянутым голосом, что готов положить жизнь ради Господа и что если Господь добровольно не предастся этим узам преданности, то всё будет пусто и ложно. И несколько его глупых прихлебателей разделяют то же мнение. Но Бхолачанд не готов отказаться ради Господа ни от одного своего греха. Что ж, Господь и впрямь такой дурак? Это же не способно обмануть даже нас!
Бхола Пури — отъявленный ведантист — во всём он тщательно трубит о своём брахманстве. Если все вокруг Бхолы Пури умирают от голода, его это не трогает ни в малейшей мере; он излагает призрачность наслаждения и страдания. Если от болезни, горя или голода тысячами умирают люди, что ему до этого? Он немедленно погружается в мысль о бессмертии души! Если сильные обижают слабых и убивают их прямо у него на глазах, Бхола Пури погружается в глубины смысла духовного изречения «Душа не убивает и не может быть убита». Он чрезвычайно чуждается любых действий. Припёртый к стене, он отвечает, что исчерпал все действия в прежних рождениях. Но осознание единства Атмана у Бхолы Пури подвергается страшному испытанию в одном пункте. Когда в его бхикше возникает какое-то несоответствие или когда домохозяин не желает оказывать ему почитание по его ожиданиям, — тут, по мнению Пуриджи, нет на земле существ презреннее домохозяев, и он не понимает, зачем деревне, не воздавшей ему надлежащих почестей, вообще хоть на мгновение добавлять к бремени мира.
Он тоже явно счёл Господа более глупым, чем мы сами.
«Послушай, Рам Чаран, у тебя нет ни образования, ни средств для торговли, ни годности к физическому труду. Притом ты не можешь отказаться от опьяняющих средств и не избавляешься от своих пороков. Скажи мне, как ты умудряешься зарабатывать на жизнь?»
РАМ ЧАРАН — «Это лёгкое дело, сударь; я проповедую всем».
Чем же стал для Рам Чарана Господь?
Город Лакхнау охвачен торжествами Мухаррама. Роскошным украшениям и иллюминации в главной мечети — Имамбаре — нет предела. Собрались несметные толпы. Индусы, мусульмане, христиане, евреи — всякого рода люди — мужчины, женщины и дети всех племён и вероисповеданий заполнили сегодня город, чтобы стать свидетелями Мухаррама. Лакхнау — столица шиитов, и рыдания во имя прославленных Хасана и Хусейна разрывают сегодня небеса. Чьё сердце не было тронуто плачем и биением в грудь, происходившим в этот скорбный день? Тысячелетняя история Карбалы обновилась сегодня.
В толпе зрителей находились двое раджпутских господ, приехавших из дальней деревни, чтобы посмотреть на праздник. Таккур-сахибы были — как обычно бывает с деревенскими земиндарами (помещиками) — невежественны в учёности. Мусульманская культура, поток изысканных речевых оборотов с их красивым и правильным произношением, разнообразие модных нарядов — просторные плащи и узкие брюки, тюрбаны ста различных цветов, отвечающие вкусам горожан, — всё это ещё не добралось до столь отдалённой деревни, чтобы преобразить таккур-сахибов. Таккуры были поэтому просты и прямодушны, всегда любили охоту, были рослыми и закалёнными, с исключительно твёрдыми сердцами.
Таккуры миновали ворота и уже собирались войти в мечеть, когда их остановил стражник. Спросив о причине, он ответил: «Смотрите: вон та исполинская фигура, что стоит у входа, — вы должны сначала пять раз пнуть её, и тогда можете войти». «Чья же это статуя?» «Это статуя злодея Йезида, который тысячу лет назад убил прославленных Хасана и Хусейна. Вот почему плач и скорбь». Стражник думал, что после столь подробного объяснения статуя Йезида заслужит десять пинков вместо пяти. Но таинственны пути кармы, и всё было прискорбно понято превратно. Таккуры почтительно повязали шарфы на шеи и пали ниц, распростёрлись у ног статуи Йезида, с трепетом в голосе вознося молитву: «Зачем вообще входить? Какие ещё боги нужны? Браво, Йезид! Ты один истинный Бог. Ты так хорошо отколотил этих негодяев, что они рыдают до сих пор!»
Вот она — высочайшая твердыня Вечной Индусской Религии, и сколько путей к ней! И чего только там не найдёшь? От абсолютного Брахмана ведантиста до Брахмы, Вишну, Шивы, Шакти, «дядюшки Солнца» (Солнце в народе ласково именуют так), восседающего на крысе Ганеши и второстепенных божеств — Шаштхи, Макала и прочих, — чего там недостаёт? И в Ведах, в Веданте и философских системах, в Пуранах и Тантрах — уйма материала, одного предложения которого достаточно, чтобы навсегда разорвать цепь перерождений. И о, толпа! Миллионы и миллионы людей устремились к храму. У меня тоже возникло желание посмотреть и присоединиться к этому потоку. Но что за зрелище встретило мои глаза, когда я добрался до места! Никто не шёл внутрь храма! Сбоку от двери стояла фигура — с пятьюдесятью головами, сотней рук, двумястами животами и пятьюстами ногами — и все простирались у её ног. Я спросил одного о причине и получил ответ: «Тех богов, что в глубине, — им достаточно сделать беглое поклонение или бросить издали несколько цветков. Но настоящее поклонение нужно воздавать тому, кто у врат; а те Веды, Веданта и философские системы, Пураны и прочие писания, что вы видите, — не вредно слушать их иногда; но вы должны повиноваться велению вот этого». Тогда я спросил снова: «Скажите, как имя этого Бога богов?» — «Имя его — Народный Обычай», — последовал ответ. Я вспомнил таккур-сахибов и воскликнул: «Браво, Народный Обычай! Ты так хорошо их отколотил» и т. д.
Гурхурэ Кришнавьял Бхаттачарья — человек с огромными познаниями, у которого все знания мира на кончиках пальцев. Его тело — скелет; друзья говорят, что это от суровости его аскезы, но враги приписывают это недоеданию. Злые же считают, что подобное телосложение вполне естественно для того, кто производит на свет дюжину потомков в год. Как бы то ни было, нет на земле ничего, чего не знает Кришнавьял; особенно же он всеведущ в отношении протекания электромагнитных токов по всему телу человека — от пучка волос до самых отдалённых закоулков. И обладая этим сокровенным знанием, он несравненно является лучшим авторитетом для научного объяснения всего на свете — от некой земли, употребляемой в поклонении богине Дурге, до разумного возраста половой зрелости девочки в десять лет и всевозможных необъяснимых и таинственных обрядов, связанных с родственными материями. А что касается приведения прецедентов, — что ж, он сделал всё настолько ясным, что даже мальчики могли бы это понять. Поистине нет другой страны для религии, кроме Индии, а в самой Индии никто, кроме брахманов, не имеет права понимать религию, а среди брахманов, опять же, все прочие, за исключением семьи Кришнавьяла, — ничто, а из последних Гурхурэ занимает первенствующее место! Поэтому всё, что говорит Гурхурэ Кришнавьял, — самоочевидная истина.
Учёность культивируется в немалой мере, и люди становятся немного сознательнее и деятельнее, так что им хочется понимать и вкушать всё; вот Кришнавьял и заверяет всех: «Отбросьте всякий страх! Какие бы сомнения ни возникали в ваших умах, я даю им научные объяснения. Оставайтесь такими же, как были. Спите вволю и не беспокойтесь ни о чём другом. Только не забудьте про мой гонорар». Люди воскликнули: «О, какое облегчение! Какая великая опасность действительно нам угрожала! Нам пришлось бы вставать, ходить, двигаться — вот напасть!» Вот они и сказали: «Слава Кришнавьялу!» — и снова перевернулись на другой бок в постели. Привычка тысячи лет не собиралась так быстро уходить. Само тело воспротивилось бы ей. Закоренелая тупость умов, накопленная за тысячу лет, не могла исчезнуть в одночасье. И не за то ли ценят класс Кришнавьялов? «Браво, Привычка! Ты так хорошо их отколотила» и т. д.
English
MATTER FOR SERIOUS THOUGHT
(Translated from Bengali)
A man presented himself to be blessed by a sight of the Deity. He had an access of joy and devotion at the sight; and perhaps to pay back the good he received, he burst out into a song. In one corner of the hall, reclining against a pillar, was Chobeji dozing. He was the priest in the temple, an athlete, a player on the guitar, was a good hand in swallowing two jugfuls of Bhâng (an intoxicating drink.), and had various other qualifications besides. All on a sudden, a dreadful noise assailing his tympanum, the fantastic universe conjured up under the influence of the inebriating liquor vanished for a moment from Chobeji's enormous chest of two and forty inches! And casting his crimson-tinged, languid eyes around in search of the cause of disturbance to his tranquil mind, Chobeji discovered that in front of the God was a man singing, overwhelmed with his own feelings, in a tune as touching as the scouring of cauldrons in a festive house, and, in so doing, he was subjecting the shades of the whole host of musical masters like Nârada, Bharata, Hanumân, Nâyaka, and the rest to ineffable anguish. The mortified Chobeji in a sharp reprimanding tone addressed the man who had been the direct obstacle to his enjoyment of that peculiar bliss of inebriation, "Hello, my friend, what are you shouting like that for, without caring for time or tune?" Quick came the response, "What need I care for time or tune? I am trying to win the Lord's heart." "Humph!" retorted Chobeji, "do you think the Lord is such a fool? You must be mad! You could not win my heart even — and has the Lord less brains than I?"
The Lord has declared unto Arjuna: "Take thou refuge in Me, thou hast nothing else to do. And I shall deliver thee." Bholâchand is mighty glad to hear this from some people; he now and then yells out in a trenchant note: "I have taken refuge in the Lord. I shall not have to do anything further." Bholachand is under the: impression that it is the height of devotion to bawl out those words repeatedly in the harshest tone possible. Moreover, he does not fail to make it known now and then in the aforesaid pitch that he is ever ready to lay down his life even, for the Lord's sake, and that if the Lord does not voluntarily surrender Himself to this tie of devotion, everything would be hollow and false. And a few foolish satellites of his also share the same opinion. But Bholachand is not prepared to give up a single piece of wickedness for the sake of the Lord. Well, is the Lord really such a fool? Why, this is not enough to hoodwink us even!
Bholâ Puri an out and out Vedantin — in everything he is careful to trumpet his Brahminhood. If all people are about to starve for food around Bhola Puri, it does not touch him even in the least; he expounds the unsubstantiality of pleasure and pain. If through disease, or affliction, or starvation people die by the thousand, what matters even that to him? He at once reflects on the immortality of the soul! If the strong overpower the weak and even kill them before his very eyes, Bhola Puri is lost in the profound depths of the meaning of the spiritual dictum, "The soul neither kills nor is killed." He is exceedingly averse to action of any kind. If hard pressed, he replies that he finished all actions in his previous births. But Bhola Puri's realisation of unity of the Self suffers a terrible check when he is hurt in one point. When there is some anomaly in the completeness of his Bhikshâ, or when the householder is unwilling to offer him worship according to his expectations, then, in the opinion of Puriji, there are no more despicable creatures on earth than householders, and he is at a loss to make out why the village that failed to offer adequate worship to him should, even for a moment add to the world's burden.
He, too, has evidently thought the Lord more foolish than ourselves.
"I say, Râm Charan, you have neither education nor the means to set up a trade, nor are you fit for physical labour. Besides, you cannot give up indulging in intoxications, nor do away with your wickednesses. Tell me, how do you manage to make your living?"
RAM CHARAN — "That is an easy job, sir; I preach unto all."
What has Ram Charan taken the Lord for?
The city of Lucknow is astir with the festivities of the Mohurrum. The gorgeous decorations and illumination in the principal mosque, the Imambara, know no bounds. Countless people have congregated. Hindus, Mohammedans, Christians, Jews — all sorts of people — men, women, and children of all races and creeds have crowded today to witness the Mohurrum. Lucknow is the capital of the Shias, and wailings in the name of the illustrious Hassan and Hossain rend the skies today. Who was there whose heart was not touched by the lamentation and beating of breasts that took place on this mournful occasion? The tale of the Kârbâlâ, now a thousand years old, has been renovated today.
Among this crowd of spectators were two Rajput gentlemen, who had come from a far-off village to see the festival. The Thakur Sahibs were — as is generally the case with village zemindârs (landlords) — innocent of learning. That Mohammedan culture, the shower of euphuistic phraseology with its nice and correct pronunciation, the varieties of fashionable dress — the loose-fitting cloaks and tight trousers and turbans, of a hundred different colours, to suit the taste of the townsfolk — all these had not yet found their way to such a remote village to convert the Thakur Sahibs. The Thakurs were, therefore, simple and straightforward, always fond of hunting, stalwart and hardy, and of exceedingly tough hearts.
The Thakurs had crossed the gate and were about to enter the mosque, when the guard interrupted them. Upon inquiring into the reasons, he answered, "Look here, this giant figure that you see standing by the doorway, you must give it five kicks first, and then you can go in." "Whose is the statue, pray?" "It is the statue of the nefarious Yejid who killed the illustrious Hassan and Hossain a thousand years ago. Therefore is this crying and this mourning." The guard thought that after this elaborate explanation the statue of Yejid was sure to merit ten kicks instead of five. But mysterious are the workings of Karma, and everything was sadly misunderstood. The Thakurs reverentially put their scarfs round their neck and prostrated and rolled themselves at the feet of the statue of Yeiid, praying with faltering accents: "What is the use of going in any more? What other gods need be seen? Bravo Yejid! Thou alone art the true God. Thou hast thrashed the rascals so well that they are weeping till now!"
There is the towering temple of the Eternal Hindu Religion, and how many ways of approaching it! And what can you not find there? From the Absolute Brahman of the Vedantin down to Brahma, Vishnu, Shiva, Shakti, Uncle Sun, (The Sun is popularly given this familiar appellation.) the rat-riding Ganesha, and the minor deities such as Shashthi and Mâkâl, and so forth — which is lacking there? And in the Vedas, in the Vedanta, and the Philosophies, in the Puranas and the Tantras, there are lots of materials, a single sentence of which is enough to break one's chain of transmigration for ever. And oh, the crowd! Millions and millions of people are rushing towards the temple. I, too, had a curiosity to see and join in the rush. But what was this that met my eyes when I reached the spot! Nobody was going inside the temple! By the side of the door, there was a standing figure, with fifty heads, a hundred arms, two hundred bellies, and five hundred legs, and everyone was rolling at the feet of that. I asked one for the reason and got the reply: "Those deities that you see in the interior, it is worship enough for them to make a short prostration, or throw in a few flowers from a distance. But the real worship must be offered to him who is at the gate; and those Vedas, the Vedanta, and the Philosophies, the Puranas and other scriptures that you see — there is no harm if you hear them read now and then; but you must obey the mandate of this one." Then I asked again, "Well, what is the name of this God of gods?" "He is named Popular Custom" — came the reply. I was reminded of the Thakur Sahibs, and exclaimed, "Bravo, Popular Custom! Thou hast thrashed them so well", etc.
Gurguré Krishnavyâl Bhattâchârya is a vastly learned man, who has the knowledge of the whole world at his finger-ends. His frame is a skeleton; his friends say it is through the rigours of his austerities, but his enemies ascribe it to want of food. The wicked, again, are of opinion that such a physique is but natural to one who has a dozen issues every year. However that may be, there is nothing on earth that Krishnavyal does not know; specially, he is omniscient about the flow of electric magnetic currents all over the human body, from the hair-tuft to its furthest nook and corner. And being possessed of this esoteric knowledge, he is incomparably the best authority for giving a scientific explanation all things — from a certain earth used in the worship of the goddess Durga down to the reasonable age of puberty of a girl being ten, and sundry inexplicable and mysterious rites pertaining to allied matters. And as for adducing precedents, well, he has made the thing so clear that even boys could understand it. There is forsooth no other land for religion than India, and within India itself none but the Brahmins have the qualification for understanding religion and among Brahmins, too, all others excepting the Krishnavyal family are as nothing and, of these latter again, Gurguré has the pre-eminent claim! Therefore whatever Gurguré Krishnavyal says is self-evident truth.
Learning is being cultivated to a considerable extent, and people are becoming a bit conscious and active, so that they want to understand and taste everything; so Krishnavyal is assuring everybody: "Discard all fear! Whatever doubts are arising in your minds, I am giving scientific explanations for them. You remain just as you were. Sleep to your heart's content and never mind anything else. Only, don't forget my honorarium." The people exclaimed: "Oh, what a relief! What a great danger did really confront us! We should have had to sit up, and walk, and move — what a pest!" So they said, "Long live Krishnavyal", and turned on one side on the bed once more. The habit of a thousand years was not to go so soon. The body itself would resent it. The inveterate obtuseness of the mind of a thousand years was not to pass away at a moment's notice. And is it not for this that the Krishnavyal class are held in repute? "Bravo, Habit! Thou hast thrashed them so well", etc.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».