Что такое долг?

ГЛАВА IV

ЧТО ТАКОЕ ДОЛГ?

При изучении карма-йоги необходимо понять, что такое долг. Если мне предстоит нечто совершить, я прежде всего должен знать, что это мой долг, и только тогда я могу это сделать. Само же представление о долге различно у разных народов. Магометанин говорит, что его долг — то, что написано в его книге, Коране; индус говорит, что его долг — то, что содержится в Ведах; а христианин говорит, что его долг — то, что записано в Библии. Мы обнаруживаем, что существуют самые различные представления о долге, меняющиеся в зависимости от разных состояний жизни, разных исторических эпох и разных народов. Слово «долг», как и всякое иное всеобщее отвлечённое понятие, невозможно определить с ясностью; мы можем составить о нём представление лишь по его практическим проявлениям и последствиям. Когда перед нами случаются известные события, у всех нас возникает естественный или воспитанный порыв поступить в отношении них определённым образом; когда приходит этот порыв, ум начинает размышлять о положении. Иногда он полагает, что при данных условиях хорошо поступить определённым образом; в иных же случаях он полагает, что поступить так же дурно, причём даже при тех же самых обстоятельствах. Обыкновенное представление о долге повсюду состоит в том, что всякий добрый человек следует велениям своей совести. Но что же делает поступок долгом? Если христианин видит перед собой кусок говядины и не ест его, чтобы спасти свою собственную жизнь, или не отдаёт его, чтобы спасти жизнь другого человека, он непременно почувствует, что не исполнил своего долга. Но если индус осмелится съесть этот кусок говядины или отдать его другому индусу, он столь же несомненно почувствует, что и он не исполнил своего долга; воспитание и образование индуса заставляют его чувствовать именно так. В прошлом веке в Индии существовали печально известные шайки разбойников, называемых тхагами; они считали своим долгом убить всякого человека, кого только могли, и отнять его деньги; чем больше людей они убивали, тем лучшими себя считали. Обыкновенно, если человек выходит на улицу и убивает другого человека выстрелом, он, скорее всего, будет об этом сожалеть, полагая, что поступил дурно. Но если тот же самый человек, как солдат в своём полку, убивает не одного, а двадцать, он непременно будет радоваться и думать, что замечательно хорошо исполнил свой долг. Итак, мы видим, что не само совершённое действие определяет долг. Дать объективное определение долга, таким образом, совершенно невозможно. И всё же долг существует со стороны субъективной. Всякое действие, которое заставляет нас идти к Богу, есть действие доброе и есть наш долг; всякое действие, которое заставляет нас идти вниз, есть зло и не есть наш долг. С субъективной точки зрения мы можем видеть, что известные действия имеют склонность возвышать и облагораживать нас, тогда как известные другие действия имеют склонность принижать нас и делать звероподобными. Но невозможно с уверенностью определить, какие именно действия обладают тем или иным свойством в отношении всех людей, всякого рода и состояния. Однако существует лишь одно представление о долге, которое было всеобще принято всем человечеством, всех веков, сект и стран, и оно выражено в санскритском изречении так: «Не причиняй вреда ни одному существу; не причинять вреда ни одному существу есть добродетель, причинять вред любому существу есть грех».

Бхагавад-гита часто упоминает о долге, зависящем от рождения и положения в жизни. Рождение и положение в жизни и в обществе во многом определяют умственное и нравственное отношение людей к различным сторонам жизни. Поэтому наш долг — исполнять ту работу, которая возвысит и облагородит нас в согласии с идеалами и деятельностью того общества, в котором мы рождены. Но следует особенно помнить, что не во всех обществах и странах господствуют одни и те же идеалы и виды деятельности; наше неведение об этом есть главная причина значительной части ненависти одного народа к другому. Американец думает, что всё, что делает американец в согласии с обычаем его страны, есть наилучшее, и что всякий, кто не следует его обычаю, должен быть весьма дурным человеком. Индус думает, что его обычаи — единственно правильные и наилучшие в мире и что всякий, кто им не повинуется, должен быть самым дурным из живущих людей. Это вполне естественная ошибка, которую все мы склонны совершать. Но она крайне вредна; она есть причина половины всего недостатка милосердия, какой есть в мире. Когда я приехал в эту страну и проходил по Чикагской выставке, кто-то сзади дёрнул меня за тюрбан. Я оглянулся и увидел, что это человек весьма благородной наружности, опрятно одетый. Я заговорил с ним; и когда он обнаружил, что я знаю английский, он сильно смутился. В другой раз на той же выставке другой человек толкнул меня. Когда я спросил его о причине, он также устыдился и, запинаясь, пробормотал извинение, сказав: «Зачем вы так одеваетесь?» Сочувствие этих людей было ограничено пределами их собственного языка и их собственной моды в одежде. Значительная часть угнетения сильными народами слабых вызвана этим предрассудком. Он иссушает их собратское чувство к ближним. Тот самый человек, который спросил меня, почему я не одеваюсь, как он, и хотел дурно со мной обойтись из-за моей одежды, мог быть очень хорошим человеком, добрым отцом и добрым гражданином; но доброта его натуры угасла, едва он увидел человека в иной одежде. Чужестранцев притесняют во всех странах, ибо они не знают, как себя защитить; и потому они уносят на родину ложные впечатления о народах, которые видели. Моряки, солдаты и торговцы ведут себя в чужих краях весьма странным образом, хотя в своей собственной стране и помыслить не могли бы о подобном; быть может, потому-то китайцы и называют европейцев и американцев «заморскими дьяволами». Они не могли бы так поступить, если бы встретились с добрыми, благожелательными сторонами западной жизни.

Поэтому единственное, о чём нам следует помнить, — это что мы всегда должны стараться видеть долг других их собственными глазами и никогда не судить об обычаях иных народов по нашей собственной мерке. Я не есть мерило вселенной. Я должен приноравливаться к миру, а не мир ко мне. Итак, мы видим, что обстоятельства изменяют природу нашего долга, и исполнение того долга, который лежит на нас в данное конкретное время, есть наилучшее, что мы можем сделать в этом мире. Будем же исполнять тот долг, который принадлежит нам по рождению; а когда мы исполним его, будем исполнять тот долг, который принадлежит нам по нашему положению в жизни и в обществе. Однако в человеческой природе есть одна великая опасность, а именно то, что человек никогда не испытывает самого себя. Он думает, что вполне достоин восседать на троне, как и царь. Даже если это и так, он прежде должен показать, что исполнил долг своего собственного положения; и тогда придут к нему более высокие обязанности. Когда мы начинаем усердно трудиться в мире, природа наносит нам удары справа и слева и вскоре даёт нам возможность узнать наше место. Никто не может долго удовлетворительно занимать положение, для которого он не пригоден. Нет пользы роптать на устроение природы. Тот, кто исполняет работу более низкую, не есть оттого человек более низкий. Ни о ком нельзя судить по одной лишь природе его обязанностей, но обо всех должно судить по тому, каким образом и в каком духе они их исполняют.

Позднее мы обнаружим, что даже это представление о долге претерпевает изменение и что величайшее дело совершается лишь тогда, когда нет своекорыстного побуждения, его подвигающего. И всё же именно работа из чувства долга ведёт нас к работе без всякого помышления о долге; когда работа станет поклонением — нет, чем-то ещё более высоким, — тогда работа будет совершаться ради неё самой. Мы обнаружим, что философия долга, будь она в форме этики или любви, есть та же, что и во всякой иной йоге, — её цель есть утончение низшего «я», дабы могло воссиять истинное высшее «Я», — уменьшение растрачивания сил на низшем плане бытия, дабы душа могла проявить себя на высших. Это достигается посредством непрерывного отрицания низменных желаний, чего строго требует долг. Так и сложилось — сознательно или бессознательно — всё устроение общества в областях действия и опыта, где, ограничивая своекорыстие, мы открываем путь к безграничному расширению истинной природы человека.

Долг редко бывает сладок. Лишь когда любовь умащает его колёса, он катится гладко; в противном случае это непрестанное трение. Как иначе могли бы родители исполнять свой долг перед детьми, мужья перед жёнами и наоборот? Не встречаем ли мы случаев трения каждый день в нашей жизни? Долг сладок лишь через любовь, а любовь сияет лишь в свободе. Но разве свобода — быть рабом чувств, гнева, ревности и сотни других мелочей, которые непременно случаются каждый день в человеческой жизни? Во всех этих малых шероховатостях, с которыми мы встречаемся в жизни, высшее проявление свободы — это терпеливая сдержанность. Женщины, рабыни своего собственного раздражительного, ревнивого нрава, склонны винить своих мужей и отстаивать свою собственную «свободу», как им кажется, не ведая, что тем самым они лишь доказывают, что они — рабыни. Так же обстоит и с мужьями, которые вечно находят недостатки в своих жёнах.

Целомудрие есть первая добродетель в мужчине или женщине, и поистине редок тот муж, который, как бы он ни сбился с пути, не может быть возвращён на правильную стезю кроткой, любящей и целомудренной женой. Мир ещё не столь дурен. Мы слышим много о жестоких мужьях по всему миру и о нечистоте мужчин, но не правда ли, что есть столь же много жестоких и нечистых женщин, как и мужчин? Если бы все женщины были так добры и чисты, как их собственные постоянные уверения заставили бы поверить, я совершенно убеждён, что в мире не было бы ни одного нечистого мужчины. Какая жестокость есть такая, которую не смогли бы покорить чистота и целомудрие? Добрая, целомудренная жена, которая помышляет о всяком другом мужчине, кроме своего собственного мужа, как о своём дитяти и имеет отношение матери ко всем мужчинам, столь возрастёт в силе своей чистоты, что не может быть ни единого мужчины, сколь бы жесток он ни был, который не дышал бы атмосферой святости в её присутствии. Подобным же образом всякий муж должен смотреть на всех женщин, кроме своей собственной жены, в свете своей собственной матери, или дочери, или сестры. Тот же человек, который желает быть учителем религии, должен смотреть на всякую женщину как на свою мать и всегда вести себя по отношению к ней соответственно.

Положение матери — высочайшее в мире, ибо это то единственное место, где можно научиться величайшей бескорыстности и упражняться в ней. Любовь к Богу — единственная любовь, которая выше любви матери; все прочие ниже. Долг матери — думать сперва о своих детях, а уже потом о себе. Но если вместо этого родители вечно думают сперва о себе, то следствием будет то, что отношение между родителями и детьми станет таким же, как между птицами и их потомством, которое, едва оперившись, более не признаёт никаких родителей. Поистине благословен тот человек, который способен смотреть на женщину как на представительницу материнства Божия. Поистине благословенна та женщина, для которой мужчина представляет отцовство Божие. Благословенны те дети, которые смотрят на своих родителей как на Божественное, проявленное на земле.

Единственный путь возвыситься — это исполнять долг, ближайший к нам, и, собирая таким образом силу, идти дальше, пока мы не достигнем высочайшего состояния. Один молодой санньясин ушёл в лес; там он долгое время предавался созерцанию, поклонению и занимался йогой. После многих лет упорного труда и упражнений он однажды сидел под деревом, когда несколько сухих листьев упало ему на голову. Он поднял взгляд и увидел ворону и журавля, дерущихся на вершине дерева, что весьма его разгневало. Он сказал: «Как! Вы смеете бросать эти сухие листья мне на голову!» И едва он с этими словами гневно взглянул на них, как из его головы вырвалась вспышка огня — такова была сила йога — и обратила птиц в пепел. Он весьма обрадовался, почти возликовал от этого проявления силы — он мог сжечь ворону и журавля одним взглядом. Спустя некоторое время ему пришлось пойти в город просить хлеба. Он пошёл, встал у двери и сказал: «Матушка, дай мне пищи». Из дома послышался голос: «Подожди немного, сын мой». Молодой человек подумал: «Ах ты, негодная женщина, как ты смеешь заставлять меня ждать! Ты ещё не знаешь моей силы». Пока он так размышлял, голос послышался снова: «Мальчик, не думай слишком много о себе. Здесь нет ни вороны, ни журавля». Он был изумлён; и всё же ему пришлось ждать. Наконец женщина вышла, и он пал к её ногам и сказал: «Матушка, как ты узнала об этом?» Она сказала: «Сын мой, я не знаю ни твоей йоги, ни твоих упражнений. Я простая, обыкновенная женщина. Я заставила тебя ждать, потому что мой муж болен и я ухаживала за ним. Всю свою жизнь я старалась исполнять свой долг. Когда я была незамужней, я исполняла свой долг перед родителями; теперь, когда я замужем, я исполняю свой долг перед мужем; вот вся йога, какой я занимаюсь. Но, исполняя свой долг, я стала просветлённой; так я и смогла прочесть твои мысли и узнать, что ты совершил в лесу. Если ты желаешь узнать нечто более высокое, чем это, ступай на базар такого-то города, где ты найдёшь Вьядху (Низший класс людей в Индии, которые жили охотниками и мясниками.), который скажет тебе нечто, чему ты будешь весьма рад научиться». Санньясин подумал: «Зачем мне идти в тот город и к Вьядхе?» Но после того, что он видел, ум его немного раскрылся, и он пошёл. Когда он приблизился к городу, он нашёл базар и увидел там, на расстоянии, большого толстого Вьядху, режущего мясо большими ножами, разговаривающего и торгующегося с разными людьми. Молодой человек сказал: «Господи, помоги мне! И это тот человек, у которого мне предстоит учиться? Если он вообще что-нибудь, то воплощение демона». Тем временем этот человек поднял взгляд и сказал: «О Свами, та женщина прислала тебя сюда? Садись, пока я не закончу свои дела». Санньясин подумал: «Что мне здесь предстоит?» Он сел; человек продолжал свою работу, а когда закончил, взял свои деньги и сказал санньясину: «Идём, господин, идём в мой дом». Достигнув дома, Вьядха дал ему сиденье, сказав: «Подожди здесь», и вошёл в дом. Затем он омыл своих старых отца и мать, накормил их и сделал всё, что мог, чтобы угодить им, после чего вышел к санньясину и сказал: «Ну, господин, ты пришёл сюда повидать меня; что я могу для тебя сделать?» Санньясин задал ему несколько вопросов о душе и о Боге, и Вьядха прочёл ему поучение, которое составляет часть Махабхараты, называемую Вьядха-гитой. Она содержит один из высочайших взлётов Веданты. Когда Вьядха окончил своё поучение, санньясин почувствовал изумление. Он сказал: «Почему ты в этом теле? С таким знанием, как твоё, почему ты в теле Вьядхи и исполняешь такую грязную, безобразную работу?» «Сын мой, — ответил Вьядха, — нет долга безобразного, нет долга нечистого. Моё рождение поставило меня в эти обстоятельства и условия. В отрочестве я научился ремеслу; я непривязан и стараюсь исполнять свой долг хорошо. Я стараюсь исполнять свой долг домохозяина и стараюсь делать всё, что могу, чтобы сделать моих отца и мать счастливыми. Я не знаю ни твоей йоги, ни не стал я санньясином, ни не ушёл я из мира в лес; и тем не менее всё, что ты слышал и видел, пришло ко мне через непривязанное исполнение долга, который принадлежит моему положению».

Есть в Индии мудрец, великий йог, один из самых удивительных людей, каких я когда-либо видел в своей жизни. Он человек особенный, он никого не станет учить; если задать ему вопрос, он не ответит. Принять положение учителя для него слишком много, он этого не сделает. Если задать ему вопрос и подождать несколько дней, то в ходе беседы он сам поднимет этот предмет и прольёт на него удивительный свет. Однажды он поведал мне тайну труда: «Пусть цель и средства соединятся в одно». Когда вы делаете какую-либо работу, не думайте ни о чём за её пределами. Делайте её как поклонение, как высочайшее поклонение, и посвятите ей всю свою жизнь на это время. Так и в этой истории Вьядха и женщина исполняли свой долг с радостью и от всего сердца; и следствием было то, что они стали просветлёнными, что ясно показывает: правильное исполнение долга всякого положения в жизни, без привязанности к плодам, ведёт нас к высочайшему осуществлению совершенства души.

Именно работник, привязанный к плодам, ропщет на природу долга, выпавшего на его долю; для непривязанного же работника все обязанности равно хороши и составляют действенные орудия, которыми можно умертвить своекорыстие и чувственность и обеспечить свободу души. Все мы склонны слишком высоко думать о самих себе. Наши обязанности определяются нашими заслугами в гораздо большей степени, чем мы готовы признать. Соперничество пробуждает зависть и убивает доброту сердца. Для ропщущего все обязанности неприятны; ничто никогда его не удовлетворит, и вся его жизнь обречена оказаться неудачей. Будем же трудиться дальше, исполняя по ходу дела всё, что окажется нашим долгом, и будучи всегда готовы налечь плечом на колесо. Тогда мы непременно узрим Свет!