Моя жизнь и миссия

Итак, дамы и господа, темою на сегодняшнее утро должна была быть философия Веданты. Сам по себе этот предмет интересен, но довольно сух и весьма обширен.

Между тем ваш председатель и некоторые из присутствующих здесь дам и господ попросили меня рассказать им нечто о моём труде и о том, чем я занимался. Кому-то здесь это может быть интересно, но не столь интересно мне самому. По правде говоря, я не вполне знаю, как рассказать вам об этом, ибо это будет первый раз в моей жизни, когда я говорю на эту тему.

Итак, чтобы понять, что я пытался сделать, по моим скромным силам, я мысленно перенесу вас в Индию. У нас нет времени вдаваться во все подробности и все ответвления предмета; да и невозможно вам за столь короткое время постичь все сложности чужеземного народа. Достаточно сказать, что я, по крайней мере, попытаюсь дать вам небольшую картину того, какова Индия.

Она подобна громадному зданию, всё обрушившемуся в развалины. На первый взгляд, стало быть, надежды мало. Это народ, исчезнувший и разорённый. Но повремените и присмотритесь — и вы увидите нечто за этим. Истина в том, что покуда не уязвлён и не уничтожен принцип, идеал, выражением которого является внешний человек, — человек жив, и есть для этого человека надежда. Если ваше пальто крадут двадцать раз, это вовсе не повод для того, чтобы вы были уничтожены. Вы можете раздобыть новое пальто. Пальто несущественно. То, что богатого человека ограбили, не уязвляет его жизненной силы, не означает смерти. Человек уцелеет.

Стоя на этом принципе, мы вглядываемся внутрь и видим — что? Индия более не политическая держава; это порабощённый народ. У индийцев нет ни слова, ни голоса в собственном правлении; это триста миллионов рабов — и не более того! Средний доход человека в Индии составляет два шиллинга в месяц. Обычное состояние огромной массы народа — голодание, так что при малейшем уменьшении дохода миллионы умирают. Небольшой голод означает смерть. И вот здесь тоже, когда я смотрю на эту сторону Индии, я вижу разруху — безнадёжную разруху.

Но мы обнаруживаем, что индийский народ никогда не стоял за богатство. Хотя они стяжали несметные богатства, быть может, бо́льшие, чем какой-либо иной народ когда-либо стяжал, всё же этот народ не стоял за богатство. Это был могущественный народ на протяжении веков, и всё же мы обнаруживаем, что этот народ никогда не стоял за могущество, никогда не выходил за пределы страны, чтобы завоёвывать. Вполне довольствуясь своими собственными рубежами, они ни с кем не воевали. Индийский народ никогда не стоял за имперскую славу. Богатство и могущество, стало быть, не были идеалами этого народа.

Что же тогда? Правы они были или нет — это не тот вопрос, который мы обсуждаем, — этот народ, среди всех сынов человеческих, верил, и верил неистово, что эта жизнь нереальна. Реальное есть Бог; и они должны держаться за этого Бога во что бы то ни стало. Среди всего своего унижения они прежде всего ставили религию. Индус пьёт религиозно, спит религиозно, ходит религиозно, женится религиозно, грабит религиозно.

Видели ли вы когда-нибудь подобную страну? Если вы захотите собрать шайку разбойников, главарю придётся проповедовать некую религию, затем сочинить какую-нибудь мнимую метафизику и сказать, что этот путь — самый ясный и быстрый способ достичь Бога. Тогда он обретёт последователей, а иначе нет. Это показывает, что жизненная сила этого народа, миссия этого народа — религия; и поскольку она не была затронута, постольку этот народ живёт.

Взгляните на Рим. Миссией Рима было имперское могущество,

расширение. И как только это было затронуто, Рим рассыпался на куски, ушёл прочь. Миссией Греции был ум; как только это было затронуто, что ж, Греция ушла прочь. Так и в новые времена — Испания и все эти новые страны. У каждого народа есть миссия для мира. Покуда эта миссия не уязвлена, этот народ живёт, несмотря на всякие трудности. Но как только его миссия уничтожена, народ рушится.

Так вот, эта жизненная сила Индии ещё не была затронута. Они не отказались от неё, и она по-прежнему сильна — несмотря на все их суеверия. Существуют чудовищные суеверия, некоторые из них самые отвратительные. Не беда. Поток народной жизни по-прежнему здесь — миссия этого народа.

Индийский народ никогда не станет могущественным народом-завоевателем — никогда. Они никогда не будут великою политическою державою; это не их дело, это не та нота, которую Индия должна сыграть в великой гармонии народов. Но что же ей играть? Бога, и одного лишь Бога. Она держится за это, как смертельно цепляются за жизнь. И всё же есть здесь надежда.

Итак, после вашего разбора вы приходите к выводу, что все эти вещи, вся эта нищета и страдания не имеют значения — человек по-прежнему жив, а потому есть надежда.

Что ж! Вы видите, что религиозная деятельность идёт по всей стране. Я не припомню года, который не дал бы рождения нескольким новым сектам в Индии. Чем сильнее поток, тем больше водоворотов и завихрений. Секты — не признаки упадка, они признак жизни. Пусть секты множатся, пока не настанет время, когда каждый из нас будет сектою, каждый отдельный человек. Нам нет нужды из-за этого ссориться.

Теперь возьмите вашу страну. (Я не имею в виду никакой критики.) Здесь общественные законы, политическое устройство — всё устроено так, чтобы облегчить странствие человека в этой жизни. Он может жить весьма счастливо, покуда он на этой земле. Взгляните на ваши улицы — как чисто! Ваши прекрасные города! И сколькими способами человек может нажить деньги! Сколько путей для того, чтобы получить наслаждение в этой жизни! Но если бы человек здесь сказал: «Так вот, послушайте, я сяду под этим деревом и буду размышлять; я не хочу работать», то ему пришлось бы отправиться в тюрьму. Видите! У него не было бы ни единого шанса. Ни единого. Человек может жить в этом обществе лишь в том случае, если он не выбивается из общего ряда. Он должен присоединиться к этой гонке за наслаждением благами в этой жизни — или он умрёт.

Теперь же вернёмся в Индию. Там, если человек скажет: «Я пойду и сяду на вершине той горы и буду до конца дней своих смотреть на кончик своего носа», всякий скажет: «Иди, и да поможет тебе Бог!» Ему не нужно говорить ни слова. Кто-нибудь принесёт ему немного ткани, и всё у него будет хорошо. Но если человек скажет: «Вот, я намерен немного насладиться этой жизнью», перед ним закроется всякая дверь.

Я говорю, что воззрения обеих стран несправедливы. Я не вижу причины, почему человек здесь не мог бы сесть и смотреть на кончик своего носа, если ему так нравится. Почему всякий здесь должен делать именно то, что делает большинство? Я не вижу причины.

Равно как не вижу и причины, почему в Индии человек не мог бы иметь блага этой жизни и наживать деньги. Но вы видите, как тиранией вынуждают эти огромные миллионы принять противоположную точку зрения. Это тирания мудрецов. Это тирания великих, тирания духовных, тирания умственных, тирания мудрых. А тирания мудрых, заметьте, гораздо более могущественна, чем тирания невежественных. Мудрые, умственные, когда они принимаются навязывать свои мнения другим, знают сто тысяч способов воздвигать узы и преграды, разрушить которые невежественным не под силу.

Так вот, я говорю, что этому должно быть положено конец. Нет никакого проку в том, чтобы приносить в жертву миллионы и миллионы людей ради того, чтобы произвести одного духовного исполина. Если возможно устроить общество, в котором будет произведён духовный исполин, и при этом все остальные люди будут столь же счастливы, — это хорошо; но если миллионы должны быть стёрты в порошок, это несправедливо. Лучше пусть один великий человек страдает ради спасения мира.

В каждом народе вам придётся действовать его методами. С каждым человеком вам придётся говорить на его собственном языке. Так вот, в Англии или Америке, если вы захотите проповедовать им религию, вам придётся действовать политическими методами — создавать организации, общества, с голосованием, баллотировкой, председателем и так далее, ибо таков язык, таков метод западного народа. С другой стороны, если вы захотите говорить о политике в Индии, вам придётся говорить на языке религии. Вам придётся сказать им нечто вроде следующего: «Человек, который каждое утро убирает свой дом, стяжает столько-то заслуги, он попадёт на небеса или придёт к Богу». Если вы не выразите этого таким образом, они не станут вас слушать. Это вопрос языка. Совершённое деяние одно и то же. Но с каждым народом вам придётся говорить на его языке, чтобы достичь его сердца. И это вполне справедливо. Нам нет нужды из-за этого тревожиться.

В Ордене, к которому я принадлежу, нас называют санньясинами. Это слово означает «человек, который отрёкся». Это весьма, весьма, весьма древний Орден. Даже Будда, который жил за пятьсот шестьдесят лет до Христа, принадлежал к этому Ордену. Он был одним из преобразователей своего Ордена. Только и всего. Столь древен он! Вы найдёте упоминание о нём ещё в Ведах, древнейшей книге в мире. В старой Индии существовало предписание, чтобы каждый мужчина и каждая женщина к концу своей жизни вовсе вышли из общественной жизни и не думали ни о чём, кроме Бога и собственного спасения. Это делалось для того, чтобы приготовиться к великому событию — смерти. Итак, в те ранние времена старые люди становились санньясинами. Позднее молодые люди начали отрекаться от мира. А молодые люди деятельны. Они не могли сидеть под деревом и всё время думать о собственной смерти, а потому они странствовали, проповедуя и основывая секты, и тому подобное. Так Будда, будучи молодым, положил начало той великой реформе. Будь он стариком, он смотрел бы на кончик своего носа и тихо умер бы.

Орден — не церковь, и люди, вступающие в Орден, не священники. Между священниками и санньясинами есть совершенное различие. В Индии священство, как и всякое иное занятие в общественной жизни, есть наследственная профессия. Сын священника станет священником, точно так же как сын плотника будет плотником, а сын кузнеца — кузнецом. Священник непременно должен быть женат. Индус не считает человека полноценным, если у того нет жены. Неженатый человек не имеет права совершать религиозные обряды.

Санньясины не владеют собственностью и не вступают в брак. Сверх этого нет никакой организации. Единственные узы, какие здесь есть, — это узы между учителем и обучаемым, и это присуще именно Индии. Учитель — не тот человек, который приходит лишь затем, чтобы учить меня, а я плачу ему столько-то, и на том всё кончается. В Индии это поистине подобно усыновлению. Учитель больше, чем мой родной отец, а я воистину его дитя, его сын во всех отношениях. Я обязан ему послушанием и почитанием прежде всего, даже прежде, чем родному отцу; ибо, как говорят, отец дал мне это тело, но учитель указал мне путь к спасению, и потому он больше отца. И эту любовь, это почтение к нашему учителю мы несём через всю свою жизнь. И это единственная организация, какая существует. Я усыновляю своих учеников. Иногда учитель будет молодым человеком, а ученик — глубоким стариком. Но не беда: он сын, и он называет меня «Отец», а я должен обращаться к нему как к своему сыну, своей дочери и так далее.

Так вот, мне довелось обрести учителем старика, и он был весьма необычен. Он не слишком стремился к учёности разума, едва изучал книги; но ещё мальчиком им овладела грандиозная мысль — постичь истину непосредственно. Сначала он попытался достичь этого, изучая собственную религию. Затем у него явилась мысль, что он должен постичь истину иных религий; и с этою мыслью он присоединялся ко всем сектам, одной за другой. На время он в точности делал то, что ему велели, — жил поочерёдно с приверженцами этих различных сект, пока не проникался насквозь тем особым идеалом, что присущ той секте. Через несколько лет он переходил к другой секте. Когда он прошёл через всё это, он пришёл к выводу, что все они хороши. Ему нечего было поставить в укор ни одной из них; все они суть множество путей, ведущих к одной и той же цели. И тогда он сказал: «Это славная вещь, что путей так много, ибо, будь только один путь, он, быть может, подошёл бы лишь одному отдельному человеку. Чем больше число путей, тем больше у каждого из нас возможности познать истину. Если меня нельзя научить на одном языке, я попробую другой, и так далее». Так благословение его простиралось на всякую религию.

И вот все идеи, которые я проповедую, суть лишь попытка отозваться эхом на его идеи. Ничто во мне не принадлежит мне самому, кроме дурного, — кроме всего того ложного и злого, что я говорю. Но каждое слово, какое я когда-либо произнёс, если оно истинно и благо, есть лишь попытка отозваться эхом на его голос. Прочтите его жизнеописание, составленное профессором Максом Мюллером.

Так вот, там, у его ног, я и зачал эти идеи — там, вместе с несколькими другими юношами. Я был тогда совсем мальчиком. Я пришёл к нему лет в шестнадцать. Иные из тех юношей были ещё моложе, иные немного старше — всего около дюжины, а то и более. И вместе мы прониклись мыслью, что этот идеал должно распространять. И не только распространять, но и осуществлять на деле. То есть мы должны явить духовность индусов, милосердие буддистов, деятельность христиан, братство магометан — всё это самой нашей жизнью. «Мы основываем всемирную религию здесь и сейчас, — говорили мы, — мы не станем ждать».

Учитель наш был старик, который никогда не касался монеты руками. Он принимал лишь малую толику предложенной ему пищи, лишь столько-то локтей хлопковой ткани — и ничего более. Никакими уговорами невозможно было склонить его принять иной дар. При всех этих дивных идеях он был строг, ибо это и делало его свободным. Монах в Индии сегодня друг государя, обедает с ним; а завтра он с нищим, спит под деревом. Он должен соприкасаться со всеми, должен всё время странствовать. Как говорится, «катящийся камень мхом не обрастает». Последние четырнадцать лет моей жизни я ни разу не пробыл и трёх месяцев кряду в одном месте — всё время в пути. Так живём мы все.

И вот эта горстка юношей завладела этими идеями и всеми теми практическими следствиями, что из них проистекали. Всемирная религия, великое сострадание к бедным — всё это весьма хорошо в теории, но надобно ещё и осуществить это на деле.

Затем настал скорбный день, когда наш старый учитель умер. Мы ухаживали за ним, как только могли. У нас не было друзей. Кто стал бы слушать нескольких мальчишек с их вздорными причудами? Никто. По крайней мере в Индии мальчишки — ничто. Только подумайте — дюжина мальчишек, возвещающих людям грандиозные, великие идеи, заявляющих, что они решились воплотить эти идеи в жизнь. Да над нами все смеялись! От смеха дело перешло к серьёзному; обернулось преследованием. Да что там, родители мальчишек готовы были высечь каждого из нас. И чем больше над нами глумились, тем твёрже мы становились.

Затем настала ужасная пора — и для меня лично, и для всех прочих юношей. Но на меня обрушилось такое несчастье! С одной стороны была моя мать, мои братья. Отец мой умер в ту пору, и мы остались в нищете. О, в крайней нищете, всё время едва не голодая! Я был единственной надеждой семьи, единственным, кто мог хоть что-то сделать им в помощь. Мне приходилось стоять между двумя моими мирами. С одной стороны, мне предстояло видеть, как мать и братья умирают голодной смертью; с другой — я уверовал, что идеи этого человека были на благо Индии и всего мира, что их должно проповедовать и воплощать. И вот борьба длилась в моей душе дни и месяцы. Бывало, я молился по пять-шесть дней и ночей кряду, не прерываясь. О, мука тех дней! Я жил в аду! Естественные привязанности моего мальчишеского сердца влекли меня к семье — я не мог снести вида страданий тех, кто был мне ближе и дороже всех. С другой же стороны — никого, кто посочувствовал бы мне. Кто посочувствовал бы воображениям мальчишки — воображениям, причинявшим столько страданий другим? Кто посочувствовал бы мне? Никто — кроме одной.

Сочувствие этой одной несло благословение и надежду. То была женщина. Учитель наш, этот великий монах, был обвенчан ещё мальчиком, а она — совсем ребёнком. Когда он стал юношей и весь этот религиозный пыл овладел им, она пришла повидать его. Хотя они и были давно обвенчаны, они мало видели друг друга, покуда не выросли. И тогда он сказал жене: «Вот, я муж твой; ты имеешь право на это тело. Но я не могу жить плотскою жизнью, хотя и взял тебя в жёны. Предоставляю это твоему суждению». И она заплакала и сказала: «Да поможет тебе Бог! Да благословит тебя Господь! Та ли я женщина, чтобы унижать тебя? Если смогу, я помогу тебе. Иди и делай дело своё».

Вот какова была эта женщина. Муж продолжил свой путь и стал монахом на свой лад; а жена издали помогала, чем только могла. И позднее, когда этот человек сделался великим духовным исполином, она пришла — поистине, она была первой ученицей — и провела остаток жизни, заботясь о теле этого человека. Он никогда не ведал, жив он или умирает, ничего такого. Бывало, во время беседы он приходил в такое возбуждение, что, сядь он на раскалённые угли, он и не заметил бы того. На раскалённые угли! Всё время забывая о своём теле.

Так вот, эта женщина, его жена, была единственной, кто сочувствовал замыслу тех юношей. Но она была бессильна. Она была беднее нас. Не беда! Мы ринулись в пролом. Я веровал, как веровал самой жизнью, что эти идеи дадут Индии разумное устроение и принесут лучшие дни многим землям и чужеземным народам. С этою верой пришло и осознание, что лучше пострадать немногим, нежели таким идеям угаснуть в мире. Что с того, если умрут мать или двое братьев? Это жертва. Да свершится она. Ничего великого не свершить без жертвы. Должно вырвать сердце и положить кровоточащее сердце на алтарь. Тогда и свершаются великие дела. Есть ли иной путь? Никто его не нашёл. Я обращаюсь к каждому из вас, к тем, кто свершил хоть что-то великое. О, как дорого это обошлось! Какая мука! Какая пытка! Какое страшное страдание стоит за всяким делом, увенчавшимся успехом, в любой жизни! Вы все это знаете.

Так мы и шли вперёд, эта горстка юношей. Единственное, что мы получали от окружавших нас, был пинок да проклятие — вот и всё. Разумеется, нам приходилось просить пропитание от двери к двери: нам доставались дикие плоды шиповника и боярышника — отбросы всего, — кусок хлеба здесь, кусок там. Мы завладели полуразрушенным старым домом, под которым жили шипящие кобры; и оттого, что он был самым дешёвым, мы поселились в этом доме и жили там.

Так мы прожили несколько лет, тем временем совершая странствия по всей Индии, стараясь мало-помалу провести эту идею в жизнь. Десять лет миновало без единого луча света! Ещё десять лет! Тысячу раз подступало уныние; но было одно, что всегда поддерживало в нас надежду, — безмерная верность друг другу, безмерная любовь меж нами. У меня вокруг сотня мужчин и женщин; обернись я завтра самим дьяволом, они скажут: «Мы по-прежнему с тобой! Мы никогда не отступимся от тебя!» Это великое благословение. В счастье, в горе, в голоде, в страдании, в могиле, на небесах или в аду — тот, кто никогда не отступается от меня, есть друг мой. Шутка ли подобная дружба? Через такую дружбу человек может обрести спасение. Она приносит спасение, если мы способны так любить. Если у нас есть эта верность, что ж, в ней-то и заключена суть всякого сосредоточения. Вам незачем поклоняться никаким богам на свете, если у вас есть эта вера, эта сила, эта любовь. И это было с нами на протяжении всей той тяжкой поры. Это было. Это и заставляло нас идти от Гималаев до мыса Коморин, от Инда до Брахмапутры.

Эта горстка юношей принялась странствовать. Мало-помалу мы стали привлекать внимание: на девяносто процентов оно было враждебным, и лишь самая малая его часть — благожелательной. Ибо был у нас один изъян: мы были мальчишками — в нищете и со всей мальчишеской неотёсанностью. Тот, кому приходится самому пробивать себе дорогу в жизни, несколько груб, у него не так много времени быть гладким, обходительным и учтивым — со всеми этими «сударыня» да «сударь» и прочим. Вы всегда наблюдали это в жизни. Он необработанный алмаз, в нём мало лоска, он самоцвет в невзрачной оправе.

И вот таковы мы были. «Никаких уступок!» — было нашим девизом. «Вот идеал, и его должно воплотить. Встретим короля — пусть даже погибнем, а выскажем ему толику того, что у нас на уме; встретим крестьянина — то же самое». Естественно, мы встречали вражду.

Но заметьте, таков жизненный опыт: если вы поистине желаете блага другим, против вас может ополчиться вся вселенная и не сможет повредить вам. Она должна рассыпаться в прах перед вашей силой — силою Самого Господа в вас, — если вы искренни и поистине бескорыстны. А те юноши таковы и были.

Они пришли как дети, чистые и свежие из рук природы. Учитель наш говорил: я хочу приносить на алтарь Господа лишь те цветы, которых ещё и не нюхали, те плоды, которых ещё не касались пальцами. Слова великого человека поддерживали всех нас. Ибо он прозревал грядущую жизнь тех юношей, которых он собрал, можно сказать, с улиц Калькутты. Над ним посмеивались, когда он говорил: «Вот увидите — этот мальчик, тот мальчик, кем он станет». Вера его была непоколебима: «Матерь явила мне это. Я, быть может, и слаб, но если Она говорит, что это так, — а Она никогда не ошибается, — стало быть, так оно и есть».

Так дело шло и шло десять лет без всякого света, а здоровье моё всё это время разрушалось. В конце концов это сказывается на теле: то одна трапеза в девять вечера, то трапеза в восемь утра, то после двух дней, то после трёх — и всегда самая скудная и грубая снедь. Кто станет отдавать нищему лучшее, что у него есть? Да к тому же в Индии и нет у людей многого. И большую часть времени — пешком, восхождения на снежные вершины, иной раз десять миль тяжкого подъёма в горы лишь ради того, чтобы добыть трапезу. В Индии едят пресные лепёшки, и порой их хранят про запас по двадцать-тридцать дней, покуда они не станут твёрже кирпича; и тогда подадут кусок такой лепёшки. Мне приходилось обходить дом за домом, чтобы насобирать на одну трапезу. И хлеб был так твёрд, что от него у меня кровоточил рот, когда я его ел. Буквально можно сломать о такой хлеб зубы. Тогда я клал его в горшок и заливал водою из реки. Месяцами и месяцами я существовал так — и это, разумеется, сказывалось на здоровье.

И тогда я подумал: я испытал Индию — пора мне испытать другую страну. В ту пору у вас должен был состояться Парламент религий, и из Индии нужно было кого-то послать. Я был всего лишь бродягой, но я сказал: «Если вы пошлёте меня, я поеду. Терять мне почти нечего, а если я потеряю и это — мне всё равно». Найти деньги было очень трудно, но после долгой борьбы насобирали ровно столько, чтобы оплатить мой проезд, — и я приехал. Приехал на месяц-другой раньше срока, так что очутился, скитаясь по здешним улицам, никого не зная.

Но наконец Парламент религий открылся, и я встретил добрых друзей, которые помогали мне на всём пути. Я немного потрудился, собрал средства, основал две газеты и тому подобное. После этого я отправился в Англию и работал там. В то же время я вёл работу для Индии и в Америке.

Мой план для Индии, в том виде, как он развился и сосредоточился, таков. Я рассказал вам о нашей монашеской жизни там, о том, как мы ходим от двери к двери, так что религия приносится каждому безвозмездно, разве что за кусок чёрствого хлеба. Вот почему вы видите, что самые низкие из низких в Индии держатся самых возвышенных религиозных идей. Всё это — плод труда этих монахов. Но спросите человека: «Кто такие англичане?» — он не знает. Он, пожалуй, ответит: «Они дети тех великанов, о которых говорится в тех книгах, не так ли?» — «Кто правит вами?» — «Мы не знаем». — «Что такое правительство?» Они не знают. Но философию они знают. Они страдают лишь от недостатка практического, умственного образования относительно жизни на этой земле. Эти миллионы и миллионы людей готовы к жизни за пределами этого мира — разве этого им не довольно? Конечно же, нет. Им нужен кусок хлеба получше и тряпьё получше на тело. Великий вопрос таков: как добыть этот лучший хлеб и лучшее тряпьё для этих опустившихся миллионов.

Прежде всего я должен сказать вам, что для них есть великая надежда, ибо, видите ли, это самый кроткий народ на земле. Не то чтобы они были робки. Когда они хотят сражаться, они сражаются как демоны. Лучшие солдаты, какие есть у англичан, набираются из индийского крестьянства. Смерть для них — дело, не имеющее значения. Их отношение к ней таково: «Двадцать раз я умирал прежде и буду умирать ещё много раз после этого. Что с того?» Они никогда не отступают. Они не склонны к чрезмерным чувствам, но из них выходят весьма хорошие бойцы.

Однако врождённое их влечение — пахать. Если вы будете грабить их, убивать их, облагать их податями, делать с ними что угодно, они будут тихи и кротки до тех пор, покуда вы оставляете им свободу исповедовать свою религию. Они никогда не вмешиваются в религию других. «Оставьте нам свободу поклоняться нашим богам, а всё остальное берите!» — таково их отношение. Когда же англичане касаются их здесь, начинается смута. Это и было подлинной причиной восстания тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года — они не желали сносить религиозного гнёта. Великие магометанские государства были попросту взорваны изнутри оттого, что они коснулись религии индийцев.

Но помимо этого, они весьма миролюбивы, весьма тихи, весьма кротки и, превыше всего, не склонны к пороку. Отсутствие всяких хмельных напитков — о, это делает их бесконечно выше черни любой иной страны. Невозможно сравнить благопристойность жизни среди бедных в Индии с жизнью в здешних трущобах. Трущоба означает бедность, но бедность в Индии не означает греха, непристойности и порока. В других странах обстоятельства таковы, что бедными бывают вынуждены становиться лишь непристойные да ленивые. Нет причины для бедности, разве что человек глуп или негодяй — из тех, кому подавай городскую жизнь со всею её роскошью. Они не пойдут в деревню. Они говорят: «Мы здесь, при всех увеселениях, а вы давайте нам хлеб». Но не таково положение в Индии, где бедняги трудятся не покладая рук от утра до заката, а кто-то другой вырывает у них хлеб из рук, и дети их голодают. Несмотря на миллионы тонн пшеницы, что выращивается в Индии, едва ли хоть зерно её попадает в рот крестьянину. Он живёт на самом скудном зерне, каким вы не стали бы кормить своих канареек.

Но нет причины, почему они должны терпеть такое бедствие — эти люди, о, столь чистые и добрые! Мы столько слышим разговоров об опустившихся миллионах и об униженных женщинах Индии — но никто не приходит к нам на помощь. Что они говорят? Они говорят: «Вам можно помочь, вы можете стать добрыми, лишь перестав быть тем, что вы есть. Помогать индусам бесполезно». Эти люди не знают истории народов. Не станет более Индии, если они изменят свою религию и свои установления, ибо в них-то и заключена жизненная сила этого народа. Она исчезнет; и тогда, поистине, помогать вам будет некому.

Затем есть и другое великое положение, которое надлежит усвоить: что по-настоящему помочь нельзя никогда. Что можем мы сделать друг для друга? Вы растёте в собственной жизни, я расту в своей. Возможно, я могу дать вам толчок в вашей жизни, зная, что в конечном счёте все дороги ведут в Рим. Это неуклонный рост. Ни одна национальная цивилизация ещё не совершенна. Дайте этой цивилизации толчок, и она придёт к собственной цели; не силитесь изменить её. Отнимите у народа его установления, обычаи и нравы — и что останется? Они-то и держат народ воедино.

Но тут является весьма учёный иноземец и говорит: «Послушайте; оставьте все эти установления и обычаи, насчитывающие тысячи лет, возьмите мою дурацкую жестяную побрякушку и будьте счастливы». Всё это вздор.

Нам придётся помогать друг другу, но мы должны пойти на шаг дальше: первое — стать бескорыстными в помощи. «Если вы сделаете в точности то, что я вам велю, я помогу вам; иначе нет». Разве это помощь?

И посему, если индусы захотят помочь вам духовно, не будет и речи ни о каких условиях: совершенное бескорыстие. Я даю — и на том всё кончается. Это ушло от меня. Мой ум, мои силы, всё, что есть у меня дать, — отдано: отдано с мыслью отдать, и не более того. Я много раз видел людей, которые ограбили полмира, а потом давали двадцать тысяч долларов «на обращение язычников».

Ради чего? Ради блага язычников или ради собственных душ? Только подумайте об этом.

И возмездие за преступление вершит своё дело. Мы, люди, силимся обмануть собственные глаза. Но в глубине сердца пребывает Он, истинное Я. Он никогда не забывает. Его нам не обмануть никогда. Его очей не отвести. Всякий раз, как есть хоть какой-либо порыв подлинного милосердия, он скажется, пусть бы и в конце тысячи лет. Будучи задержан, он всё же пробуждается вновь, чтобы разразиться, словно удар грома. А всякий порыв, побуждение коего себялюбиво, своекорыстно, — пусть бы он был возвещён всеми трубящими газетами, пусть бы вся толпа стояла и рукоплескала, — не достигает цели.

Я не горжусь этим. Но заметьте, я рассказал вам повесть о той горстке юношей. Ныне в Индии нет ни деревни, ни мужчины, ни женщины, что не знали бы об их труде и не благословляли бы их. Нет в этой земле такого голода, в который эти юноши не ринулись бы, не пытаясь трудиться и спасти столь многих, сколько смогут. И это поражает сердце. Народ узнаёт об этом. А потому помогайте всякий раз, как можете, но следите за тем, каково ваше побуждение. Если оно себялюбиво, оно не принесёт пользы ни тем, кому вы помогаете, ни вам самим. Если же оно бескорыстно, оно низведёт благословения на тех, кому дано, и бесконечные благословения на вас — это столь же верно, как то, что вы живёте. Господа не обмануть никогда. Закон кармы не обмануть никогда.

Что ж, мои замыслы, стало быть, состоят в том, чтобы достичь этих масс Индии. Положим, вы заведёте по всей Индии школы для бедных, — всё равно вы не сможете дать им образование. Как же вам это удастся? Четырёхлетнему мальчику лучше пойти за плуг или на работу, нежели в вашу школу. Он не может пойти в вашу школу. Это невозможно. Самосохранение — первый инстинкт. Но если гора не идёт к Магомету, то Магомет может прийти к горе. Отчего бы образованию не идти от двери к двери, говорю я. Если сын пахаря не может прийти к образованию, отчего не встретить его у плуга, на фабрике — да где бы он ни был? Идите вместе с ним, словно его тень. Но ведь есть эти сотни и тысячи монахов, дающих людям образование на духовном поприще; отчего бы не дать этим людям совершать ту же работу на поприще умственном? Отчего бы им немного не побеседовать с массами об истории — о многих вещах? Уши — лучшие наставники. Лучшие правила нашей жизни — те, что мы услышали от наших матерей через уши свои. Книги пришли много позднее. Книжная учёность — ничто. Через уши мы получаем наилучшие созидательные правила. Затем, по мере того как они будут всё более проникаться интересом, они могут прийти и к вашим книгам. Сперва пусть оно катится себе всё дальше и дальше — такова моя мысль.

Что ж, должен сказать вам, что я не такой уж большой приверженец монашеских устроений. У них есть великие достоинства, но есть и великие изъяны. Должно быть совершенное равновесие между монашествующими и домохозяевами. Но монашество вобрало в себя всю силу в Индии. Мы являем собою величайшую силу. Монах выше государя. Нет в Индии царствующего владыки, который дерзнул бы сидеть, когда там присутствует «жёлтое одеяние». Он уступает своё сиденье и встаёт. Так вот, это дурно — столько силы, пусть даже в руках добрых людей, — хотя эти монашествующие и были оплотом народа. Они стоят между жречеством и знанием. Они средоточия знания и преобразований. Они суть в точности то, чем были пророки среди иудеев. Пророки всегда проповедовали против жрецов, стараясь искоренить суеверия. Таковы и они в Индии. Но всё же столько силы там — нехорошо; следует выработать лучшие способы. Однако работать можно лишь по линии наименьшего сопротивления. Вся народная душа там устремлена на монашество. Отправляйтесь в Индию и проповедуйте любую религию как домохозяин — индусы отвернутся и уйдут. Если же вы отреклись от мира, они скажут: «Он добр, он отрёкся от мира. Он искренний человек, он хочет делать то, что проповедует». Я хочу сказать вот что: это являет собою громадную силу. Что мы можем сделать — это лишь преобразить её, придать ей иную форму. Эту громадную силу в руках странствующих санньясинов Индии должно преобразить, и она поднимет массы.

Так вот, как видите, мы недурно изложили план на бумаге; но я в то же время извлёк его из областей идеализма. До сих пор план был расплывчат и идеалистичен. С годами он становился всё более сжатым и точным; я начал на деле, в работе, видеть его изъяны и всё прочее.

Что же обнаружил я при работе над ним на материальном поприще? Во-первых, должны быть средоточия, чтобы обучать этих монахов методу образования. К примеру, я посылаю одного из моих людей, и он отправляется в путь с фотографическим аппаратом: ему самому надобно быть обученным этим вещам. В Индии вы обнаружите, что всякий человек совершенно неграмотен, и это обучение требует громадных средоточий. А что всё это означает? Деньги. С идеалистического поприща вы спускаетесь к повседневной работе. Что ж, я усердно трудился — четыре года в вашей стране и два в Англии. И я весьма благодарен тому, что иные друзья пришли на выручку. Один из них сегодня здесь, среди вас. Есть американские и английские друзья, которые отправились со мною в Индию, и было положено весьма грубое начало. Иные англичане приехали и вступили в орден. Один бедняга усердно трудился и умер в Индии. Есть англичанин и англичанка, которые удалились на покой; у них есть кое-какие собственные средства, и они основали в Гималаях средоточие, дают образование детям. Я передал им одну из газет, которые основал, — её номер вы найдёте там, на столе, — «Пробуждённую Индию». И там они наставляют народ и трудятся среди него. Есть у меня и другое средоточие — в Калькутте. Разумеется, все великие движения должны исходить из столицы. Ибо что есть столица? Это сердце народа. Вся кровь приходит в сердце и оттуда распределяется; так и всё богатство, все идеи, всё образование, вся духовность будут стекаться к столице и распространяться из неё.

Я рад сказать вам, что я положил грубое начало. Но ту же работу я хочу вести и по параллельным линиям — для женщин. И мой принцип таков: каждый помогает себе сам. Моя помощь — издалека. Есть индийские женщины, есть англичанки, и я надеюсь, что и американские женщины придут взяться за это дело. Как только они начнут, я умываю руки. Ни один мужчина да не указывает женщине; ни одна женщина — мужчине. Каждый независим. Если и есть какие узы, то лишь узы любви. Женщины сами устроят собственную судьбу — и притом куда лучше, нежели мужчины когда-либо смогли бы устроить её для них. Всё зло, причинённое женщинам, произошло оттого, что мужчины взялись определять судьбу женщин. И я не хочу начинать с какой-либо изначальной ошибки. Одна малая ошибка, допущенная тогда, будет всё умножаться; и если вы преуспеете, то в конечном счёте эта ошибка примет исполинские размеры и станет трудно исправимой. Так что, если я допущу эту ошибку, привлекши мужчин для исполнения этой, женской части работы, что ж, женщины никогда от неё не избавятся — она станет обычаем. Но мне представилась возможность. Я рассказал вам о той женщине, что была женою моего Учителя. Мы все питаем к ней великое почтение. Она никогда нам не указывает. А потому это вполне безопасно.

Эту часть надлежит исполнить.

## Источники