Тайна труда

ГЛАВА III

ТАЙНА ТРУДА

Помогать другим телесно, удовлетворяя их физические нужды, поистине великое дело, но эта помощь тем значительнее, чем больше нужда и чем дальше простирается её действие. Если можно избавить человека от его потребностей на час — это действительно помощь; если можно избавить его от потребностей на год — это будет ещё большая помощь ему; но если можно избавить его от потребностей навсегда — это, несомненно, величайшая помощь, какую только можно оказать. Духовное знание есть единственное, что способно уничтожить наши страдания навеки; всякое иное знание удовлетворяет нужды лишь на время. Только знанием духа способность к нужде уничтожается навсегда; поэтому помогать человеку духовно — наивысшая помощь, какую можно ему дать. Тот, кто даёт человеку духовное знание, есть величайший благодетель человечества, и потому мы всегда видим, что самыми могущественными людьми были те, кто помогал человеку в его духовных нуждах, ибо духовность есть истинное основание всей нашей деятельности в жизни. Человек, духовно сильный и здравый, будет силён и во всём прочем, если того пожелает. Пока в человеке нет духовной силы, даже физические нужды не могут быть удовлетворены как должно. Следом за духовной идёт помощь интеллектуальная. Дар знания — гораздо более высокий дар, нежели дар пищи и одежды; он даже выше, нежели дарование человеку жизни, ибо подлинная жизнь человека состоит в знании. Невежество есть смерть, знание есть жизнь. Жизнь имеет весьма малую ценность, если это жизнь во тьме, бредущая ощупью сквозь невежество и страдание. Затем по порядку следует, разумеется, помощь человеку телесная. Поэтому, рассматривая вопрос о помощи другим, мы должны всегда стремиться не совершить ошибки, полагая, будто физическая помощь есть единственная помощь, какую можно оказать. Она не только последняя, но и наименьшая, ибо не может принести постоянного удовлетворения. Страдание, которое я испытываю, когда голоден, утоляется едой, но голод возвращается; моё страдание может прекратиться лишь тогда, когда я буду удовлетворён превыше всякой нужды. Тогда голод не сделает меня несчастным; никакая беда, никакая скорбь не сможет поколебать меня. Итак, та помощь, которая стремится сделать нас духовно сильными, есть наивысшая, следом за нею идёт помощь интеллектуальная, а после неё — физическая.

Страдания мира не могут быть исцелены одной лишь физической помощью. Пока природа человека не изменится, эти физические нужды будут возникать всегда, и страдания будут ощущаться всегда, и никакое количество физической помощи не излечит их полностью. Единственное решение этой задачи — сделать человечество чистым. Невежество есть мать всего зла и всех страданий, какие мы видим. Пусть люди обретут свет, пусть они станут чисты, духовно сильны и просвещённы — лишь тогда страдание прекратится в мире, не прежде. Мы можем обратить каждый дом в стране в приют милосердия, мы можем заполнить землю больницами, но страдание человека по-прежнему будет существовать, пока не изменится его характер.

Мы читаем в Бхагавад-гите снова и снова, что все мы должны трудиться непрестанно. Всякий труд по природе своей состоит из добра и зла. Мы не можем совершить никакого дела, которое не принесло бы где-нибудь некоторого добра; не может быть никакого дела, которое не причинило бы где-нибудь некоторого вреда. Всякое дело неизбежно есть смесь добра и зла; и всё же нам велено трудиться непрестанно. И добро, и зло будут иметь свои последствия, произведут свою карму. Доброе действие повлечёт за собою доброе следствие; дурное — дурное. Но и добро, и зло суть оковы для души. Решение, к которому приходит Гита относительно этой связующей природы труда, состоит в том, что, если мы не привязываемся к делу, которое совершаем, оно не будет иметь связующего действия на нашу душу. Мы постараемся понять, что разумеется под этой «непривязанностью» к труду.

Такова единственная центральная мысль Гиты: трудись непрестанно, но не привязывайся к труду. Санскара может быть переведена довольно близко словами «врождённая склонность». Если воспользоваться сравнением ума с озером, то всякая зыбь, всякая волна, что поднимается в уме, когда она утихает, не угасает совершенно, но оставляет след и будущую возможность того, что эта волна вновь возникнет. Этот след вместе с возможностью повторного появления волны и есть то, что называется санскарой. Всякое дело, которое мы совершаем, всякое движение тела, всякая мысль, которую мы мыслим, оставляет такой отпечаток на веществе ума, и даже когда такие отпечатки незаметны на поверхности, они достаточно сильны, чтобы действовать под нею, подсознательно. То, чем мы являемся в каждое мгновение, определяется суммой всех этих отпечатков на уме. То, чем я являюсь в это самое мгновение, есть следствие суммы всех отпечатков моей прошлой жизни. Это и есть в действительности то, что разумеется под характером; характер каждого человека определяется суммой этих отпечатков. Если преобладают добрые отпечатки, характер становится добрым; если дурные — становится дурным. Если человек постоянно слышит дурные слова, мыслит дурные мысли, совершает дурные поступки, ум его будет полон дурных отпечатков; и они будут влиять на его мысль и труд без того, чтобы он сознавал это. В самом деле, эти дурные отпечатки действуют постоянно, и следствие их неизбежно будет злом, и этот человек будет дурным человеком; он не может иначе. Сумма этих отпечатков в нём создаст сильную побудительную силу к совершению дурных дел. Он будет подобен машине в руках своих отпечатков, и они будут понуждать его творить зло. Подобным же образом, если человек мыслит добрые мысли и совершает добрые дела, сумма этих отпечатков будет доброю; и они таким же образом будут понуждать его творить добро даже вопреки ему самому. Когда человек совершил столько добрых дел и помыслил столько добрых мыслей, что в нём явилась неодолимая склонность творить добро вопреки самому себе, то, даже если он пожелает творить зло, ум его как сумма его склонностей не позволит ему этого; склонности повернут его назад; он всецело находится под влиянием добрых склонностей. Когда дело обстоит так, говорят, что добрый характер человека утвердился.

Как черепаха втягивает лапы и голову под панцирь, и вы можете убить её и разбить на куски, и всё же она не выйдет наружу, — так же неизменно утверждён характер того человека, кто властвует над своими побуждениями и органами. Он владеет своими внутренними силами, и ничто не может вызвать их вопреки его воле. Этим непрестанным отражением добрых мыслей, добрых отпечатков, проходящих по поверхности ума, склонность к деланию добра становится сильною, и в итоге мы чувствуем себя способными властвовать над индриями (органами чувств, нервными центрами). Лишь так утвердится характер, лишь тогда человек достигнет истины. Такой человек безопасен навеки; он не может совершить никакого зла. Вы можете поместить его в любое общество — для него не будет опасности. Есть состояние ещё более высокое, нежели обладание этой доброй склонностью, и это — стремление к освобождению. Вы должны помнить, что свобода души есть цель всех йог, и каждая из них равно ведёт к одному и тому же итогу. Одним лишь трудом люди могут достичь того, чего Будда достиг по большей части посредством медитации, а Христос — посредством молитвы. Будда был деятельным джняни, Христос был бхактой, но обоими была достигнута одна и та же цель. Здесь и таится трудность. Освобождение означает полную свободу — свободу от оков добра, равно как и от оков зла. Золотая цепь столь же есть цепь, как и железная. У меня в пальце заноза, и я беру другую, чтобы извлечь первую; а извлекши её, отбрасываю обе; мне нет нужды хранить вторую занозу, ибо в конце концов обе они — занозы. Так и дурные склонности должны быть преодолены добрыми, и дурные отпечатки на уме должны быть смыты свежими волнами добрых, пока всё, что есть зло, едва ли не исчезнет или не будет подавлено и удержано под надзором в углу ума; но после этого должны быть побеждены и добрые склонности. Так «привязанный» становится «непривязанным». Трудись, но да не произведут действие или мысль глубокого отпечатка на уме. Пусть зыбь приходит и уходит, пусть огромные действия исходят от мышц и мозга, но да не оставят они никакого глубокого отпечатка на душе.

Как может это быть совершено? Мы видим, что отпечаток всякого действия, к которому мы привязываемся, остаётся. Я могу за день встретить сотни людей, и среди них встретить также того, кого люблю; и когда я удалюсь на покой ночью, я могу попытаться вспомнить все лица, какие видел, но лишь это лицо предстанет уму — лицо, которое я встретил, быть может, всего на одну минуту и которое полюбил; все прочие исчезли. Моя привязанность к этому особому человеку оставила более глубокий отпечаток на моём уме, нежели все прочие лица. Физиологически все отпечатки были одинаковы; каждое из лиц, какие я видел, отобразилось на сетчатке, и мозг воспринял эти образы, и всё же не было сходства в их действии на ум. Большинство лиц, быть может, были совершенно новыми лицами, о которых я никогда прежде не думал, но то единственное лицо, которое я лишь мельком увидел, нашло отклики внутри. Быть может, я рисовал его в своём уме годами, знал о нём сотни вещей, и это единственное новое видение его пробудило сотни спящих воспоминаний в моём уме; и этот единственный отпечаток, будучи повторён, быть может, в сотню раз чаще, нежели отпечатки всех прочих лиц вместе, произведёт великое действие на ум.

Поэтому будь «непривязанным»; пусть всё действует; пусть действуют центры мозга; трудись непрестанно, но да не покорит ума никакая зыбь. Трудись так, как если бы ты был чужестранцем в этой земле, странником; трудись непрестанно, но не связывай себя; рабство ужасно. Этот мир — не наше жилище, он лишь одна из многих ступеней, через которые мы проходим. Помни то великое изречение санкхьи: «Вся природа существует ради души, а не душа ради природы». Самая причина существования природы — в воспитании души; иного смысла у неё нет; она существует потому, что душа должна обрести знание и через знание освободить себя. Если мы будем всегда помнить это, мы никогда не привяжемся к природе; мы будем знать, что природа есть книга, которую нам надлежит прочесть, и что, когда мы обретём требуемое знание, книга эта более не имеет для нас ценности. Вместо же этого мы отождествляем себя с природой; мы думаем, что душа существует ради природы, что дух существует ради плоти, и, как гласит расхожее изречение, мы думаем, что человек «живёт, чтобы есть», а не «ест, чтобы жить». Мы постоянно совершаем эту ошибку; мы почитаем природу самими собою и привязываемся к ней; и как только приходит эта привязанность, является глубокий отпечаток на душе, который сковывает нас и заставляет трудиться не из свободы, но подобно рабам.

Вся суть этого учения в том, что вы должны трудиться как господин, а не как раб; трудись непрестанно, но не исполняй работы раба. Разве вы не видите, как трудятся все? Никто не может пребывать в совершенном покое; девяносто девять процентов человечества трудятся как рабы, и итог тому — страдание; всё это себялюбивый труд. Трудись через свободу! Трудись через любовь! Слово «любовь» весьма трудно понять; любовь никогда не приходит, пока нет свободы. В рабе невозможна истинная любовь. Если вы купите раба, закуёте его в цепи и заставите трудиться на вас, он будет работать как поденщик, но в нём не будет любви. Так и когда мы сами трудимся ради вещей мира как рабы, в нас не может быть любви, и труд наш не есть истинный труд. Это верно для труда, совершаемого ради родственников и друзей, и верно для труда, совершаемого ради нас самих. Себялюбивый труд есть труд раба; и вот мерило. Всякое действие любви приносит счастье; нет такого действия любви, которое не приносило бы в ответ мира и блаженства. Подлинное бытие, подлинное знание и подлинная любовь вечно связаны друг с другом, трое в едином: где есть одно из них, там непременно есть и прочие; они суть три облика Единого без второго — Бытие-Знание-Блаженство. Когда это бытие становится относительным, мы видим его как мир; это знание, в свою очередь, видоизменяется в знание вещей мира; а это блаженство образует основу всякой подлинной любви, ведомой сердцу человека. Поэтому подлинная любовь никогда не может откликаться так, чтобы причинять боль — ни любящему, ни любимому. Положим, человек любит женщину; он желает иметь её всецело своей и крайне ревнует к каждому её движению; он хочет, чтобы она сидела подле него, стояла подле него, ела и двигалась по его велению. Он раб её и желает иметь её своей рабою. Это не любовь; это своего рода болезненная привязанность раба, выдающая себя за любовь. Это не может быть любовью, ибо это мучительно; если она не делает того, чего он хочет, это причиняет ему боль. С любовью нет мучительного отклика; любовь приносит лишь отклик блаженства; если же нет — это не любовь; это значит принимать за любовь нечто иное. Когда вы преуспеете в том, чтобы любить своего мужа, свою жену, своих детей, весь мир, всю вселенную таким образом, что не будет отклика боли или ревности, не будет себялюбивого чувства, — тогда вы в состоянии, пригодном для того, чтобы быть непривязанным.

Кришна говорит: «Взгляни на Меня, Арджуна! Если Я прекращу труд хотя бы на одно мгновение, вся вселенная погибнет. Мне нечего обрести от труда; Я единый Господь, но почему Я тружусь? Потому что Я люблю мир». Бог непривязан, ибо Он любит; эта подлинная любовь и делает нас непривязанными. Где бы ни была привязанность, цепляние за вещи мира, вы должны знать, что всё это — физическое притяжение между сочетаниями частиц материи, нечто такое, что притягивает два тела всё ближе и ближе и, если они не могут приблизиться достаточно, порождает боль; но где есть подлинная любовь, она вовсе не покоится на физической привязанности. Такие любящие могут быть в тысяче миль друг от друга, но любовь их останется неизменной; она не умирает и никогда не произведёт никакого мучительного отклика.

Достичь этой непривязанности — едва ли не труд всей жизни, но как только мы достигли этой точки, мы достигли цели любви и стали свободны; оковы природы спадают с нас, и мы видим природу такой, какова она есть; она более не кует для нас цепей; мы стоим всецело свободными и не принимаем в расчёт плодов труда; кому же тогда есть дело до того, каковы будут плоды?

Просите ли вы что-нибудь у своих детей взамен того, что вы им дали? Ваш долг — трудиться ради них, и на том дело кончается. Что бы вы ни делали для какого-либо человека, города или государства, примите к нему то же отношение, какое имеете к своим детям, — не ожидайте ничего взамен. Если вы сможете неизменно занимать положение дающего, при котором всё даваемое вами есть свободное приношение миру, без всякой мысли о возврате, — тогда труд ваш не принесёт вам привязанности. Привязанность приходит лишь там, где мы ожидаем возврата.

Если труд по-рабски порождает себялюбие и привязанность, то труд как господина собственного ума порождает блаженство непривязанности. Мы часто говорим о праве и справедливости, но находим, что в мире право и справедливость — всего лишь детский лепет. Есть две вещи, которые направляют поведение людей: сила и милосердие. Применение силы неизменно есть применение себялюбия. Все мужчины и женщины стараются извлечь наибольшую выгоду из всякой власти или преимущества, какими обладают. Милосердие есть само небо; чтобы быть добрыми, мы все должны быть милосердны. Даже право и справедливость должны покоиться на милосердии. Всякая мысль о получении возврата за труд, который мы совершаем, препятствует нашему духовному продвижению; более того, в конце концов она приносит страдание. Есть и другой способ, каким эта мысль о милосердии и бескорыстной благотворительности может быть воплощена на деле; это — взгляд на труд как на «поклонение», в случае если мы веруем в Личного Бога. Здесь мы отдаём все плоды нашего труда Господу и, поклоняясь Ему таким образом, не имеем права ожидать чего-либо от человечества за труд, который совершаем. Сам Господь трудится непрестанно и вечно пребывает без привязанности. Как вода не может смочить лист лотоса, так и труд не может сковать бескорыстного человека, порождая привязанность к плодам. Бескорыстный и непривязанный человек может жить в самом сердце многолюдного и греховного города; он не будет затронут грехом.

Эта мысль о полном самопожертвовании представлена в следующем рассказе. После битвы при Курукшетре пятеро братьев Пандавов совершили великое жертвоприношение и принесли весьма обильные дары бедным. Все люди выражали изумление перед величием и щедростью этого жертвоприношения и говорили, что подобного жертвоприношения мир никогда прежде не видывал. Но после церемонии явился маленький мангуст, половина тела которого была золотой, а другая половина — бурой; и он принялся кататься по полу жертвенного зала. Он сказал окружавшим: «Вы все лжецы; это не жертвоприношение». «Как! — воскликнули они. — Ты говоришь, что это не жертвоприношение; разве ты не знаешь, как деньги и драгоценности были излиты бедным, и каждый стал богат и счастлив? Это было самое чудесное жертвоприношение, какое только совершал человек». Но мангуст сказал: «Жила некогда маленькая деревня, и в ней обитал бедный брахман с женою, сыном и женою сына. Они были весьма бедны и жили малыми дарами, какие подносились им за проповедь и наставление. Пришёл на ту землю трёхлетний голод, и бедный брахман страдал больше прежнего. Наконец, когда семья голодала уже много дней, отец принёс однажды утром домой немного ячменной муки, которую ему посчастливилось раздобыть, и разделил её на четыре части, по одной для каждого члена семьи. Они приготовили её на обед, и как раз когда они собирались есть, в дверь постучали. Отец отворил, и там стоял гость. В Индии же гость — особа священная; он на время как бы бог и должен быть принят как таковой. И вот бедный брахман сказал: „Войдите, господин; добро пожаловать“. Он поставил перед гостем свою собственную долю пищи, которую гость быстро съел и сказал: „О господин, вы погубили меня; я голодал десять дней, и этот малый кусок лишь усилил мой голод“. Тогда жена сказала мужу: „Отдай ему мою долю“, но муж сказал: „Не должно так“. Жена, однако, настаивала, говоря: „Вот бедный человек, и наш долг как домохозяев — позаботиться, чтобы он был накормлен, а мой долг как жены — отдать ему мою долю, видя, что у тебя нет более ничего предложить ему“. Тогда она отдала свою долю гостю, который съел её и сказал, что всё ещё пылает от голода. Тогда сын сказал: „Возьми и мою долю; долг сына — помочь отцу исполнить его обязательства“. Гость съел и это, но остался по-прежнему неудовлетворён; тогда жена сына отдала ему и свою долю. Этого было довольно, и гость удалился, благословляя их. В ту ночь эти четверо умерли от голода. Несколько крупинок той муки упало на пол; и когда я покатался по ним телом, половина его стала золотою, как вы видите. С тех пор я странствую по всему свету, надеясь найти ещё одно подобное жертвоприношение, но нигде не нашёл ни одного; нигде более другая половина моего тела не обратилась в золото. Вот почему я говорю, что это не жертвоприношение».

Эта мысль о благотворительности уходит из Индии; великих людей становится всё меньше и меньше. Когда я только учился английскому, я читал английскую книгу рассказов, в которой был рассказ о послушном мальчике, который пошёл работать и отдал часть своих денег своей старой матери, и это превозносилось на трёх-четырёх страницах. Что же это? Ни один мальчик-индус никогда не сможет понять нравоучения этого рассказа. Теперь я понимаю его, когда слышу западную мысль — каждый за себя. И некоторые люди забирают всё себе, а отцы и матери, жёны и дети идут ко дну. Это никогда и нигде не должно быть идеалом домохозяина.

Теперь вы видите, что означает карма-йога: даже на пороге смерти помогать всякому, не задавая вопросов. Будь обманут миллионы раз и никогда не задавай вопроса и никогда не думай о том, что ты делаешь. Никогда не кичись своими дарами бедным и не жди от них благодарности, но скорее будь благодарен им за то, что они дали тебе случай явить им милосердие. Так становится ясно, что быть идеальным домохозяином — задача гораздо более трудная, нежели быть идеальным санньясином; истинная жизнь труда поистине столь же тяжела, как и равно истинная жизнь отречения, если не тяжелее её.