Привилегия
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
Привилегия
(Произнесено в клубе «Сезам», Лондон)
В природе, по-видимому, действуют две силы. Одна из них постоянно разделяет, другая столь же постоянно объединяет; одна всё более и более создаёт отдельные единичности, другая словно собирает эти единичности в единую массу, выявляя сходство посреди всего этого разделения. Действие этих двух сил, как кажется, проникает во всякую область природы и человеческой жизни. На физическом плане мы всегда обнаруживаем обе эти силы за работой самым отчётливым образом: они отделяют единичности, делают их всё более и более отличными от других единичностей, а затем вновь сводят их в виды и классы, выявляя сходство выражений и форм. То же справедливо и в отношении общественной жизни человека. С тех самых пор, как возникло общество, эти две силы трудились, разделяя и объединяя. Их действие проявляется в различных формах и называется различными именами в разных местах и в разные времена. Но сущность присутствует во всех них: одна влечёт к разделению, другая — к единообразию; одна созидает касту, другая её разрушает; одна создаёт классы и привилегии, другая их уничтожает. Вся вселенная кажется полем битвы этих двух сил. С одной стороны, утверждают, что, хотя объединяющий процесс и существует, нам надлежит сопротивляться ему изо всех сил, ибо он ведёт к смерти, что совершенное единство есть совершенное уничтожение и что, когда прекратится разделяющий процесс, действующий в этой вселенной, наступит конец вселенной. Именно разделение порождает явления, которые перед нами; объединение свело бы их все к однородной и безжизненной материи. Подобного, разумеется, человечество желает избежать. Тот же довод прилагают ко всем вещам и фактам, которые мы видим вокруг себя. Утверждают, что даже в физическом теле и в общественном расслоении абсолютное единообразие породило бы естественную смерть и смерть общественную. Абсолютное единообразие мысли и чувства породило бы умственный упадок и вырождение. Единообразия, стало быть, следует избегать. Таков был довод одной стороны, и его выдвигали во всякой стране и в разные времена, лишь меняя язык. По существу, это тот же самый довод, который выдвигают брахманы Индии, когда желают отстоять разделения и касты, когда желают отстоять привилегии некой части общины против всех остальных. Уничтожение касты, заявляют они, привело бы к уничтожению общества, и они смело ссылаются на исторический факт, что их общество просуществовало дольше всех. Так что они с некоторой видимостью силы прибегают к этому доводу. С некоторой видимостью авторитета они заявляют, что лишь то, что даёт единичности наиболее долгую жизнь, непременно должно быть лучше того, что порождает жизни более краткие.
С другой стороны, идея единства имела своих защитников во все времена. Со дней Упанишад, Будд, Христов и всех прочих великих проповедников религии вплоть до наших дней, в новых политических чаяниях, в притязаниях угнетённых и попранных и всех тех, кто видит себя лишёнными привилегий, — выходит наружу единое утверждение этого единства и единообразия. Но человеческая природа заявляет о себе. Те, кто имеет преимущество, желают его сохранить, и, если они находят довод, сколь бы односторонним и грубым он ни был, они должны за него цепляться. Это относится к обеим сторонам.
Применённый к метафизике, этот вопрос также принимает иной вид. Буддист заявляет, что нам нет нужды искать что-либо, что вносит единство посреди этих явлений, что нам следует довольствоваться этим феноменальным миром. Это многообразие есть сущность жизни, сколь бы жалкой и слабой она ни казалась; ничего большего у нас быть не может. Ведантист заявляет, что единство есть единственное, что существует; многообразие же лишь феноменально, эфемерно и кажущееся. «Не взирайте на многообразие, — говорит ведантист, — возвратитесь к единству». «Избегайте единства; это заблуждение, — говорит буддист, — идите к многообразию». Те же расхождения во мнениях в религии и метафизике дошли до наших собственных дней, ибо, по правде говоря, сумма начал знания весьма невелика. Метафизика и метафизическое знание, религия и религиозное знание достигли своей вершины пять тысяч лет назад, и мы лишь повторяем те же истины на разных языках, порой только обогащая их прибавлением свежих примеров. Так что борьба эта продолжается и поныне. Одна сторона желает, чтобы мы держались феноменального, всего этого многообразия, и указывает с великой видимостью довода, что многообразие должно сохраниться, ибо, когда оно прекратится, всё исчезнет. То, что мы разумеем под жизнью, порождено многообразием. Другая же сторона в то же время доблестно указывает на единство.
Переходя к этике, мы обнаруживаем огромное отступление. Это, пожалуй, единственная наука, которая совершает смелое отступление от этой борьбы. Ибо этика есть единство; её основа — любовь. Она не станет взирать на это многообразие. Единственная цель этики — это единство, это единообразие. Высочайшие этические уложения, какие человечество открыло доныне, не ведают многообразия; у них нет времени останавливаться, чтобы вглядываться в него; их единственная цель — устремляться к этому единообразию. Индийский ум, будучи более аналитическим, — я разумею ум ведантический, — обрёл это единство как итог всех своих разысканий и пожелал основать всё на этой единой идее единства. Но, как мы видели, в той же стране были и другие умы (буддистские), которые нигде не могли отыскать этого единства. Для них всякая истина была массой многообразия, и не было связи между одной вещью и другой.
Я помню рассказ, приведённый профессором Максом Мюллером в одной из его книг, — старинное греческое предание о том, как один брахман посетил Сократа в Афинах. Брахман спросил: «Что есть высочайшее знание?» И Сократ ответил: «Познать человека — вот цель и предел всякого знания». «Но как можете вы познать человека, не познав Бога?» — возразил брахман. Одна сторона, греческая, которую представляет современная Европа, настаивала на познании человека; индийская сторона, представленная по большей части древними религиями мира, настаивала на познании Бога. Одна видит Бога в природе, другая видит природу в Боге. Нам, в настоящее время, быть может, дарована привилегия стоять в стороне от обоих этих воззрений и принимать беспристрастный взгляд на целое. Есть факт, что многообразие существует, и так и должно быть, если жизни суждено быть. Есть также факт, что в этих многообразиях и сквозь них должно прозреваться единство. Есть факт, что Бог прозревается в природе. Но есть и факт, что природа прозревается в Боге. Познание человека есть высочайшее знание, и лишь познав человека, можем мы познать Бога. Есть также факт, что познание Бога есть высочайшее знание и что, лишь познав Бога, можем мы познать человека. Сколь бы внешне противоречивыми ни казались эти утверждения, они суть необходимость человеческой природы. Вся вселенная есть игра единства в многообразии и многообразия в единстве. Вся вселенная есть игра разделения и единства; вся вселенная есть игра конечного в Бесконечном. Мы не можем принять одно, не допустив другого. Но мы не можем принять их оба как факты одного и того же восприятия, как факты одного и того же опыта; и всё же так это всегда и будет продолжаться.
Поэтому, переходя к нашей более частной цели, каковой является скорее религия, нежели этика, мы видим: состояние вещей, в котором всякое многообразие угасло, уступив место единообразной, мёртвой однородности, невозможно, доколе длится жизнь. Оно и нежелательно. В то же время есть другая сторона факта, а именно — что это единство уже существует. Таково своеобразное притязание: не то, что это единство надлежит создать, но что оно уже существует и что без него вы вовсе не могли бы воспринять многообразие. Бога не надлежит создавать, ибо Он уже существует. Таково было притязание всех религий. Всякий раз, когда кто-либо воспринимал конечное, он воспринимал и Бесконечное. Иные делали ударение на стороне конечного и заявляли, что воспринимают конечное вовне; иные делали ударение на стороне Бесконечного и заявляли, что воспринимают лишь Бесконечное. Но мы знаем, что есть логическая необходимость, по которой мы не можем воспринять одно без другого. Так что притязание состоит в том, что это единообразие, это единство, это совершенство — как мы можем назвать его — не надлежит создавать, ибо оно уже существует и пребывает здесь. Нам остаётся лишь признать его, понять его. Знаем мы это или нет, можем ли выразить это ясным языком или нет, обретает ли это восприятие силу и ясность чувственного восприятия или нет — оно здесь. Ибо мы связаны логической необходимостью нашего ума признать, что оно здесь, иначе не было бы и восприятия конечного. Я говорю не о старой теории субстанции и качеств, но о единстве: о том, что посреди всей этой массы явлений сам факт сознания того, что вы и я различны, приносит нам в тот же миг сознание того, что вы и я не различны. Знание было бы невозможно без этого единства. Без идеи единообразия не было бы ни восприятия, ни знания. Так что оба идут бок о бок.
Поэтому абсолютное единообразие условий, если бы оно было целью этики, представляется невозможным. Чтобы все люди были одинаковы — этого никогда не могло бы быть, сколь бы мы ни старались. Люди будут рождаться различными; одни будут иметь больше силы, чем другие; одни будут обладать природными способностями, другие — нет; одни будут иметь совершенные тела, другие — нет. Мы никогда не сможем этого остановить. И в то же время звучат в наших ушах дивные слова нравственности, провозглашённые различными учителями: «Так, видя одного и того же Бога равно присутствующим во всех, мудрец не уязвляет Я посредством Я и так достигает высочайшей цели. Уже в этой жизни победили относительное бытие те, чей ум твёрдо утверждён на этом единообразии; ибо Бог чист и Бог одинаков ко всем. Поэтому о таких говорят, что они пребывают в Боге». Мы не можем отрицать, что таково подлинное представление; и всё же в то же время возникает трудность, ибо единообразия в отношении внешних форм и положения достичь невозможно.
Но чего достичь можно — это устранения привилегии. Вот что воистину есть труд, стоящий перед всем миром. Во всех общественных жизнях во всяком племени и во всякой стране велась эта единая борьба. Трудность не в том, что одна часть людей по природе разумнее другой, но в том, должна ли эта часть людей, оттого что обладает преимуществом разума, отнимать даже телесное наслаждение у тех, кто этого преимущества не имеет. Борьба состоит в том, чтобы уничтожить эту привилегию. Что одни будут физически сильнее других и тем самым естественно смогут покорять или одолевать слабых — это факт самоочевидный; но что в силу этой силы они должны собирать к себе всё достижимое счастье этой жизни — это не согласно с законом, и против этого велась борьба. Что иные люди благодаря природной одарённости должны быть способны накопить больше богатства, чем другие, — это естественно; но что в силу этой способности приобретать богатство они должны тиранствовать и попирать тех, кто не может приобрести столь много богатства, — это не есть часть закона, и против этого велась борьба. Наслаждение преимуществом над другим есть привилегия, и на протяжении веков целью нравственности было её уничтожение. Вот труд, который устремляется к единообразию, к единству, не разрушая многообразия.
Пусть все эти многообразия пребудут вечно; в этом сама сущность жизни. Все мы будем играть так вечно. Вы будете богаты, а я беден; вы будете сильны, а я слаб; вы будете учёны, а я невежествен; вы будете духовны, а я — менее. Но что с того? Пусть мы пребудем такими, но оттого что вы физически или умственно сильнее, вы не должны иметь больше привилегий, чем я, и то, что вы имеете больше богатства, не есть основание для того, чтобы вас почитали большим, чем я, ибо это единообразие пребывает здесь, вопреки различным условиям.
Труд этики был и будет впредь не разрушением многообразия и установлением единообразия во внешнем мире — что невозможно, ибо принесло бы смерть и уничтожение, — но признанием единства вопреки всем этим многообразиям, признанием Бога внутри вопреки всему, что нас страшит, признанием той бесконечной силы как достояния каждого вопреки всей кажущейся слабости и признанием вечной, бесконечной, сущностной чистоты души вопреки всему противоположному, что является на поверхности. Вот что нам надлежит признать. Принимать лишь одну сторону, лишь одну половину положения опасно и чревато тем, что приведёт к раздорам. Мы должны принять всё целиком, каково оно есть, стоять на этом как на нашей основе и осуществлять это во всякой части нашей жизни — как отдельные личности и как единичные члены общества.
English
Privilege
(Delivered at the Sesame Club, London)
Two forces seem to be working throughout nature. One of these is constantly differentiating, and the other is as constantly unifying; the one making more and more for separate individuals, the other, as it were, bringing the individuals into a mass, bringing out sameness in the midst of all this differentiation. It seems that the action of these two forces enters into every department of nature and of human life. On the physical plane, we always find the two forces most distinctly at work, separating the individuals, making them more and more distinct from other individuals, and again making them into species and classes, and bringing out similarities of expressions, and form. The same holds good as regards the social life of man. Since the time when society began, these two forces have been at work, differentiating and unifying. Their action appears in various forms, and is called by various names, in different places, and at different times. But the essence is present in all, one making for differentiation, and the other for sameness; the one making for caste, and the other breaking it down; one making for classes and privileges, and the other destroying them. The whole universe seems to be the battle-ground of these two forces. On the one hand, it is urged, that though this unifying process exists, we ought to resist it with all our might, because it leads towards death, that perfect unity is perfect annihilation, and that when the differentiating process that is at work in this universe ceases, the universe comes to an end. It is differentiation that causes the phenomena that are before us; unification would reduce them all to a homogeneous and lifeless matter. Such a thing, of course, mankind wants to avoid. The same argument is applied to all the things and facts that we see around us. It is urged that even in physical body and social classification, absolute sameness would produce natural death and social death. Absolute sameness of thought and feeling would produce mental decay and degeneration. Sameness, therefore, is to be avoided. This has been the argument on the one side, and it has been urged in every country and in various times, with only a change of language. Practically it is the same argument which is urged by the Brahmins of India, when they want to uphold the divisions and castes, when they want to uphold the privileges of a certain portion of the community, against everybody else. The destruction of caste, they declare, would lead to destruction of society, and boldly they produce the historical fact that theirs has been the longest-lived society. So they, with some show of force, appeal to this argument. With some show of authority they declare that that alone which makes the individual live the longest life must certainly be better than that which produces shorter lives.
On the other hand, the idea of oneness has had its advocates throughout all times. From the days of the Upanishads, the Buddhas, and Christs, and all other great preachers of religion, down to our present day, in the new political aspirations, and in the claims of the oppressed and the downtrodden, and of all those who find themselves bereft of privileges — comes out the one assertion of this unity and sameness. But human nature asserts itself. Those who have an advantage want to keep it, and if they find an argument, however one-sided and crude, they must cling to it. This applies to both sides.
Applied to metaphysics, this question also assumes another form. The Buddhist declares that we need not look for anything which brings unity in the midst of these phenomena, we ought to be satisfied with this phenomenal world. This variety is the essence of life, however miserable and weak it may seem to be; we can have nothing more. The Vedantist declares that unity is the only thing that exists; variety is but phenomenal, ephemeral and apparent. "Look not to variety," says the Vedantist, "go back to unity." "Avoid unity; it is a delusion," says the Buddhist, "go to variety." The same differences of opinion in religion and metaphysics have come down to our own day, for, in fact, the sum-total of the principles of knowledge is very small. Metaphysics and metaphysical knowledge, religion and religious knowledge, reached their culmination five thousand years ago, and we are merely reiterating the same truths in different languages, only enriching them sometimes by the accession of fresh illustrations. So this is the fight, even today. One side wants us to keep to the phenomenal, to all this variation, and points out, with great show of argument, that variation has to remain, for when that stops, everything is gone. What we mean by life has been caused by variation. The other side, at the same time, valiantly points to unity.
Coming to ethics, we find a tremendous departure. It is, perhaps, the only science which makes a bold departure from this fight. For ethics is unity; its basis is love. It will not look at this variation. The one aim of ethics is this unity, this sameness. The highest ethical codes that mankind has discovered up to the present time know no variation; they have no time to stop to look into it; their one end is to make for that sameness. The Indian mind, being more analytical — I mean the Vedantic mind — found this unity as the result of all its analyses, and wanted to base everything upon this one idea of unity. But as we have seen, in the same country, there were other minds (the Buddhistic) who could not find that unity anywhere. To them all truth was a mass of variation, there was no connection between one thing and another.
I remember a story told by Prof. Max Müller in one of his books, an old Greek story, of how a Brahmin visited Socrates in Athens. The Brahmin asked, "What is the highest knowledge?" And Socrates answered, "To know man is the end and aim of all knowledge." "But how can you know man without knowing God?" replied the Brahmin. The one side, the Greek side, which is represented by modern Europe, insisted upon the knowledge of man; the Indian side, mostly represented by the old religions of the world, insisted upon the knowledge of God. The one sees God in nature, and the other sees nature in God. To us, at the present time, perhaps, has been given the privilege of standing aside from both these aspects, and taking an impartial view of the whole. This is a fact that variation exists, and so it must, if life is to be. This is also a fact that in and through these variations unity must be perceived. This is a fact that God is perceived in nature. But it is also a fact that nature is perceived in God. The knowledge of man is the highest knowledge, and only by knowing man, can we know God. This is also a fact that the knowledge of God is the highest knowledge, and knowing God alone we can know man. Apparently contradictory though these statements may appear, they are the necessity of human nature. The whole universe is a play of unity in variety, and of variety in unity. The whole universe is a play of differentiation and oneness; the whole universe is a play of the finite in the Infinite. We cannot take one without granting the other. But we cannot take them both as facts of the same perception, as facts of the same experience; yet in this way it will always go on.
Therefore, coming to our more particular purpose, which is religion rather than ethics, a state of things, where all variation has died down, giving place to a uniform, dead homogeneity, is impossible so long as life lasts. Nor is it desirable. At the same time, there is the other side of the fact, viz that this unity already exists. That is the peculiar claim — not that this unity has to be made, but that it already exists, and that you could not perceive the variety at all, without it. God is not to be made, but He already exists. This has been the claim of all religions. Whenever one has perceived the finite, he has also perceived the Infinite. Some laid stress on the finite side, and declared that they perceived the finite without; others laid stress on the Infinite side, and declared they perceived the Infinite only. But we know that it is a logical necessity that we cannot perceive the one without the other. So the claim is that this sameness, this unity, this perfection — as we may call it — is not to be made, it already exists, and is here. We have only to recognise it, to understand it. Whether we know it or not, whether we can express it in clear language or not, whether this perception assumes the force and clearness of a sense-perception or not, it is there. For we are bound by the logical necessity of our minds to confess that it is there, else, the perception of the finite would not be. I am not speaking of the old theory of substance and qualities, but of oneness; that in the midst of all this mass of phenomena, the very fact of the consciousness that you and I are different brings to us, at the same moment, the consciousness that you and I are not different. Knowledge would be impossible without that unity. Without the idea of sameness there would be neither perception nor knowledge. So both run side by side.
Therefore the absolute sameness of conditions, if that be the aim of ethics, appears to be impossible. That all men should be the same, could never be, however we might try. Men will be born differentiated; some will have more power than others; some will have natural capacities, others not; some will have perfect bodies, others not. We can never stop that. At the same time ring in our ears the wonderful words of morality proclaimed by various teachers: "Thus, seeing the same God equally present in all, the sage does not injure Self by the Self, and thus reaches the highest goal. Even in this life they have conquered relative existence whose minds are firmly fixed on this sameness; for God is pure, and God is the same to all. Therefore such are said to be living in God." We cannot deny that this is the real idea; yet at the same time comes the difficulty that the sameness as regards external forms and position can never be attained.
But what can be attained is elimination of privilege. That is really the work before the whole world. In all social lives, there has been that one fight in every race and in every country. The difficulty is not that one body of men are naturally more intelligent than another, but whether this body of men, because they have the advantage of intelligence, should take away even physical enjoyment from those who do not possess that advantage. The fight is to destroy that privilege. That some will be stronger physically than others, and will thus naturally be able to subdue or defeat the weak, is a self-evident fact, but that because of this strength they should gather unto themselves all the attainable happiness of this life, is not according to law, and the fight has been against it. That some people, through natural aptitude, should be able to accumulate more wealth than others, is natural: but that on account of this power to acquire wealth they should tyrannize and ride roughshod over those who cannot acquire so much wealth, is not a part of the law, and the fight has been against that. The enjoyment of advantage over another is privilege, and throughout ages, the aim of morality has been its destruction. This is the work which tends towards sameness, towards unity, without destroying variety.
Let all these variations remain eternally; it is the very essence of life. We shall all play in this way, eternally. You will be wealthy, and I shall be poor; you will be strong, and I shall be weak; you will be learned and I ignorant; you will be spiritual, and I, less so. But what of that? Let us remain so, but because you are physically or intellectually stronger, you must not have more privilege than I, and that you have more wealth is no reason why you should be considered greater than I, for that sameness is here, in spite of the different conditions.
The work of ethics has been, and will be in the future, not the destruction of variation and the establishment of sameness in the external world — which is impossible for it would bring death and annihilation — but to recognise the unity in spite of all these variations, to recognise the God within, in spite of everything that frightens us, to recognise that infinite strength as the property of everyone in spite of all apparent weakness, and to recognise the eternal, infinite, essential purity of the soul in spite of everything to the contrary that appears on the surface. This we have to recognise. Taking one side alone, one half only of the position, is dangerous and liable to lead to quarrels. We must take the whole thing as it is, stand on it as our basis and work it out in every part of our lives, as individuals and as unit members of society.
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».