Доклад об индуизме
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
Ныне в мире существуют три религии, дошедшие до нас из доисторических времён, — индуизм, зороастризм и иудаизм. Все они претерпели страшные потрясения, и все они самим своим выживанием доказывают свою внутреннюю силу. Но если иудаизм не сумел вобрать в себя христианство и был изгнан с места своего рождения собственной всепобеждающей дочерью, а от грандиозной религии парсов осталась лишь горстка людей, способных поведать о ней, то в Индии секта возникала за сектой и, казалось, потрясала религию Вед до самого основания; однако, подобно водам морского берега во время чудовищного землетрясения, она отступала лишь на время, чтобы вернуться всепоглощающим потоком, в тысячу раз более могучим, и когда стихал шум этого натиска, все эти секты оказывались втянутыми, поглощёнными и растворёнными в необъятном теле материнской веры.
От высоких духовных взлётов философии Веданты, отголоском которых кажутся новейшие открытия науки, и до низменных представлений идолопоклонства с его многоликой мифологией, агностицизма буддистов и атеизма джайнов — всё и каждое находит себе место в религии индуса.
Тогда возникает вопрос: где же тот общий центр, к которому сходятся все эти столь широко расходящиеся радиусы? Где то общее основание, на котором покоятся все эти на первый взгляд безнадёжные противоречия? Именно на этот вопрос я и попытаюсь ответить.
Индусы получили свою религию через откровение — через Веды. Они полагают, что Веды не имеют ни начала, ни конца. Этой аудитории может показаться нелепым, как книга может быть без начала и конца. Но под Ведами не подразумеваются книги. Под ними понимается накопленная сокровищница духовных законов, открытых разными людьми в разные времена. Подобно тому как закон тяготения существовал до своего открытия и существовал бы, даже если бы всё человечество забыло о нём, так же обстоит дело и с законами, управляющими духовным миром. Нравственные, этические и духовные отношения между душой и душой, между отдельными духами и Отцом всех духов существовали до их открытия и остались бы, даже если бы мы забыли о них.
Открывателей этих законов называют риши, и мы чтим их как достигших совершенства существ. Я рад сообщить этой аудитории, что некоторые из величайших среди них были женщинами. Здесь могут сказать, что эти законы как законы могут не иметь конца, но начало у них должно было быть. Веды учат нас, что творение не имеет ни начала, ни конца. Говорят, будто наука доказала, что общая сумма космической энергии всегда остаётся неизменной. Но тогда, если было время, когда ничего не существовало, где была вся эта проявленная энергия? Некоторые говорят, что она пребывала в потенциальной форме в Боге. В таком случае Бог то потенциален, то кинетичен, что делало бы Его изменчивым. Всё изменчивое есть нечто сложное, а всё сложное должно претерпеть ту перемену, которую называют разрушением. Стало быть, Бог умер бы, что нелепо. Поэтому никогда не было времени, когда не было бы творения.
Если мне будет позволено прибегнуть к сравнению, то творение и Творец — это две линии, не имеющие ни начала, ни конца, идущие параллельно друг другу. Бог — это вечно деятельный Промысл, силой которого системы за системами развиваются из хаоса, существуют некоторое время и вновь разрушаются. Вот что юный брахман повторяет каждый день: «Солнце и луну Господь сотворил, подобно солнцам и лунам прежних циклов». И это согласуется с современной наукой.
Вот я стою здесь и, закрыв глаза, пытаюсь постичь своё существование: «я», «я», «я» — какое представление встаёт передо мной? Представление о теле. Так что же, я — не более чем сочетание материальных субстанций? Веды отвечают: «Нет». Я — дух, обитающий в теле. Я не есть тело. Тело умрёт, но я не умру. Вот я в этом теле; оно падёт, но я буду продолжать жить. У меня было и прошлое. Душа не была сотворена, ибо творение означает сочетание, а сочетание означает некий будущий распад. Если же душа была сотворена, она должна умереть. Одни рождаются счастливыми, наслаждаются совершенным здоровьем, обладают прекрасным телом, бодростью ума, и все их нужды удовлетворены. Другие рождаются несчастными, иные без рук или без ног, ещё иные слабоумны и лишь влачат жалкое существование. Если все они сотворены, то почему справедливый и милосердный Бог создаёт одного счастливым, а другого несчастным, почему Он так пристрастен? И нисколько не поправило бы дела утверждение, что те, кто несчастен в этой жизни, будут счастливы в будущей. Почему человек должен быть несчастен хотя бы и здесь, под властью справедливого и милосердного Бога?
Во-вторых, идея Бога-творца не объясняет этой аномалии, а лишь выражает жестокое веление всемогущего существа. Стало быть, ещё до рождения человека должны были существовать причины, делающие его несчастным или счастливым, и этими причинами были его прошлые деяния.
Разве не все наклонности ума и тела объясняются наследственными задатками? Здесь две параллельные линии существования — одна линия ума, другая линия материи. Если материя и её превращения отвечают за всё, что у нас есть, то нет необходимости предполагать существование души. Но нельзя доказать, что мысль произошла из материи, и если философский монизм неизбежен, то духовный монизм, безусловно, логичен и ничуть не менее желателен, чем монизм материалистический; впрочем, ни тот, ни другой здесь не обязателен.
Мы не можем отрицать, что тела приобретают определённые наклонности по наследству, но эти наклонности означают лишь физическое строение, посредством которого только своеобразный ум способен действовать своеобразным образом. Существуют и другие наклонности, свойственные душе и вызванные её прошлыми деяниями. И душа с определённой наклонностью по законам сродства рождается в теле, которое является наиболее подходящим орудием для проявления этой наклонности. Это согласуется с наукой, ибо наука стремится всё объяснить через привычку, а привычка приобретается посредством повторений. Стало быть, повторения необходимы, чтобы объяснить природные привычки новорождённой души. И поскольку они не были обретены в этой нынешней жизни, они должны были перейти из прошлых жизней.
Есть и ещё одно возражение. Если всё это принять, то отчего же я ничего не помню из своей прошлой жизни? Это легко объяснить. Я сейчас говорю по-английски. Это не мой родной язык; более того, ни одного слова моего родного языка сейчас нет в моём сознании; но стоит мне попытаться вызвать их, как они тут же устремляются ко мне. Это показывает, что сознание — лишь поверхность умственного океана, а в его глубинах хранится весь наш опыт. Попытайтесь, приложите усилие — и они всплывут, и вы осознаете даже свою прошлую жизнь.
Это прямое и наглядное доказательство. Проверка есть совершенное доказательство теории, и вот вызов, брошенный миру риши. Мы открыли тайну, посредством которой можно всколыхнуть самые глубины океана памяти, — испытайте её, и вы получите полное воспоминание о своей прошлой жизни.
Итак, индус верит, что он есть дух. Его не пронзит меч, его не сожжёт огонь, его не растворит вода, его не иссушит ветер. Индус верит, что каждая душа есть круг, окружность которого нигде, а центр находится в теле, и что смерть означает перемещение этого центра из тела в тело. И не связана душа условиями материи. В самой своей сущности она свободна, безгранична, свята, чиста и совершенна. Но так или иначе она оказывается привязанной к материи и мыслит себя материей.
Почему свободное, совершенное и чистое существо находится таким образом в порабощении у материи — вот следующий вопрос. Как может совершенная душа быть введена в заблуждение и поверить, что она несовершенна? Нам говорили, что индусы уклоняются от этого вопроса и утверждают, будто такого вопроса не может быть. Иные мыслители желают ответить на него, постулируя одно или несколько почти совершенных существ и заполняя пробел громкими научными именами. Но называть — не значит объяснять. Вопрос остаётся прежним. Как может совершенное стать почти совершенным; как может чистое, абсолютное изменить хотя бы ничтожнейшую частицу своей природы? Но индус искренен. Он не желает укрываться за софистикой. Он достаточно мужествен, чтобы по-мужски встретить этот вопрос; и его ответ таков: «Я не знаю. Я не знаю, как совершенное существо, душа, пришло к тому, чтобы мыслить себя несовершенным, соединённым с материей и обусловленным ею». Но факт от этого не перестаёт быть фактом. Это факт в сознании каждого, что человек мыслит себя телом. Индус не пытается объяснить, почему человек мыслит себя телом. Ответ, что такова воля Бога, не есть объяснение. Он не более того, что говорит индус: «Я не знаю».
Итак, человеческая душа вечна и бессмертна, совершенна и бесконечна, а смерть означает лишь перемещение центра из одного тела в другое. Настоящее определяется нашими прошлыми деяниями, а будущее — настоящим. Душа будет от рождения к рождению, от смерти к смерти восходить или нисходить вспять. Но здесь возникает ещё один вопрос: не есть ли человек крошечная лодка в буре, в один миг вознесённая на пенный гребень волны и в следующий миг ввергнутая в зияющую пропасть, мечущаяся туда и сюда во власти добрых и злых деяний, — бессильный, беспомощный обломок в вечно бушующем, вечно стремительном, неумолимом потоке причины и следствия; маленький мотылёк, брошенный под колесо причинности, которое катится вперёд, сокрушая всё на своём пути, и не ждёт ни слёз вдовы, ни плача сироты? Сердце замирает при этой мысли, и всё же таков закон Природы. Неужели нет надежды? Неужели нет спасения? — вот вопль, что вознёсся из глубин сердца, объятого отчаянием. Он достиг престола милосердия, и снизошли слова надежды и утешения, вдохновившие ведического мудреца, и он встал перед миром и трубным голосом провозгласил благую весть: «Внемлите, дети бессмертного блаженства! и вы, пребывающие в высших сферах! Я обрёл Древнего, кто превыше всякой тьмы, всякого заблуждения: лишь познав Его, вы спасётесь от новой смерти». «Дети бессмертного блаженства» — какое сладостное, какое исполненное надежды имя! Позвольте мне называть вас, братья, этим сладостным именем — наследники бессмертного блаженства, — да, индус отказывается называть вас грешниками. Вы — Дети Божии, причастники бессмертного блаженства, святые и совершенные существа. Вы, божества на земле, — грешники! Грех называть так человека; это непреходящая клевета на человеческую природу. Восстаньте, о львы, и стряхните заблуждение, будто вы овцы; вы — души бессмертные, духи свободные, благословенные и вечные; вы не материя, вы не тела; материя — ваш слуга, а не вы слуги материи.
Так Веды провозглашают не страшное сплетение неумолимых законов, не бесконечную темницу причины и следствия, но то, что во главе всех этих законов, в каждой частице материи и силы и через неё, стоит Тот, «по чьему повелению дует ветер, горит огонь, проливаются дождём облака и смерть шествует по земле».
И какова Его природа?
Он всюду — чистый и бесформенный, Всемогущий и Всемилостивый. «Ты наш отец, Ты наша мать, Ты наш возлюбленный друг, Ты источник всякой силы; дай нам силу. Ты Тот, кто несёт бремя вселенной; помоги мне нести малое бремя этой жизни». Так пели риши Вед. А как поклоняться Ему? Через любовь. «Ему должно поклоняться как единственному возлюбленному, что дороже всего в этой жизни и в будущей».
Таково учение любви, провозглашённое в Ведах, и посмотрим, как оно во всей полноте развито и преподано Кришной, которого индусы почитают воплощением Бога на земле.
Он учил, что человеку должно жить в этом мире, подобно лотосовому листу, который растёт в воде, но никогда не бывает смочен ею; так и человеку должно жить в мире — сердцем устремляясь к Богу, а руками отдаваясь труду.
Хорошо любить Бога ради надежды на награду в этом или в будущем мире, но лучше любить Бога ради самой любви, и молитва гласит: «Господи, я не хочу ни богатства, ни детей, ни учёности. Если будет на то Твоя воля, я буду переходить от рождения к рождению, но даруй мне одно: чтобы я мог любить Тебя без надежды на награду — любить бескорыстно, ради самой любви». Один из учеников Кришны, тогдашний император Индии, был изгнан из своего царства врагами и вынужден был укрыться со своей царицей в лесу в Гималаях, и там однажды царица спросила его, как же так вышло, что он, добродетельнейший из людей, должен терпеть столько бедствий. Юдхиштхира ответил: «Взгляни, царица моя, на Гималаи, как они величественны и прекрасны; я люблю их. Они ничего мне не дают, но в моей природе — любить величественное и прекрасное, потому я и люблю их. Так же люблю я и Господа. Он источник всякой красоты, всякого величия. Он единственный, кого должно любить; в моей природе — любить Его, и потому я люблю. Я ни о чём не молю; я ничего не прошу. Пусть поместит Он меня где угодно. Я должен любить Его ради самой любви. Я не могу торговать любовью».
Веды учат, что душа божественна и лишь удерживается в оковах материи; совершенство будет достигнуто, когда эти оковы спадут, и потому слово, которым они это обозначают, есть мукти — свобода, свобода от оков несовершенства, свобода от смерти и страдания.
И эти оковы могут спасть лишь по милости Бога, а эта милость нисходит на чистого. Итак, чистота есть условие Его милости. Как же действует эта милость? Он открывает Себя чистому сердцу; чистые и незапятнанные видят Бога, да, даже в этой жизни; и тогда, и только тогда вся кривизна сердца выпрямляется. Тогда прекращаются все сомнения. Человек больше не игрушка страшного закона причинности. Это и есть самый центр, самое сокровенное представление индуизма. Индус не хочет жить словами и теориями. Если существуют бытия за пределами обычного чувственного бытия, он хочет встретиться с ними лицом к лицу. Если в нём есть душа, которая не есть материя, если есть всемилостивая вселенская Душа, он пойдёт к Ней напрямую. Он должен узреть Её, и лишь это может уничтожить все сомнения. Поэтому лучшее доказательство, какое индийский мудрец даёт о душе, о Боге, таково: «Я видел душу; я видел Бога». И таково единственное условие совершенства. Религия индуса состоит не в борьбе и попытках уверовать в определённое учение или догмат, а в осуществлении — не в вере, а в бытии и становлении.
Так вся цель их системы — постоянным усилием стать совершенным, стать божественным, достичь Бога и узреть Бога, и это достижение Бога, лицезрение Бога, обретение совершенства, подобного совершенству Отца Небесного, и составляет религию индусов.
И что же сталось с человеком, когда он достигает совершенства? Он живёт жизнью бесконечного блаженства. Он наслаждается бесконечным и совершенным блаженством, обретя единственное, в чём человеку должно находить радость, а именно Бога, и наслаждается блаженством в Боге.
До сих пор все индусы согласны. Такова общая религия всех сект Индии; но совершенство абсолютно, а абсолютное не может быть двумя или тремя. Оно не может обладать какими-либо качествами. Оно не может быть отдельной личностью. И потому, когда душа становится совершенной и абсолютной, она должна стать единой с Брахманом и осознала бы Господа лишь как совершенство, как реальность собственной природы и существования — как существование абсолютное, знание абсолютное и блаженство абсолютное. Мы не раз и не два читали, что это называют утратой индивидуальности и превращением в чурбан или камень.
«Над шрамами смеётся тот, кто ран не ведал никогда».
Скажу вам: ничего подобного. Если счастье — наслаждаться сознанием этого малого тела, то ещё большим счастьем должно быть наслаждение сознанием двух тел, и мера счастья возрастает с сознанием всё большего числа тел, а вершина, предел счастья достигается тогда, когда оно становится вселенским сознанием.
Поэтому, чтобы обрести эту бесконечную вселенскую индивидуальность, эта жалкая малая тюремная индивидуальность должна исчезнуть. Лишь тогда может прекратиться смерть, когда я един с самой жизнью; лишь тогда может прекратиться страдание, когда я един с самим счастьем; лишь тогда могут прекратиться все заблуждения, когда я един с самим знанием; и таков неизбежный научный вывод. Наука доказала мне, что физическая индивидуальность есть заблуждение, что в действительности моё тело — лишь одно малое, непрерывно меняющееся тело в нераздельном океане материи; и адвайта (единство) есть неизбежный вывод применительно к другой моей составляющей — душе.
Наука есть не что иное, как обретение единства. Как только наука достигла бы совершенного единства, она остановилась бы в дальнейшем продвижении, ибо достигла бы цели. Так химия не могла бы продвигаться дальше, открыв тот единый элемент, из которого можно было бы создать все прочие. Физика остановилась бы, когда сумела бы исполнить своё назначение, открыв ту единую энергию, лишь проявлениями которой являются все остальные, а наука о религии стала бы совершенной, открыв Того, кто есть единая жизнь во вселенной смерти, Того, кто есть постоянная основа вечно меняющегося мира, Того, кто есть единая Душа, лишь обманчивыми проявлениями которой являются все души. Так через множественность и двойственность достигается окончательное единство. Дальше религии идти некуда. Такова цель всей науки.
В конечном счёте вся наука неизбежно придёт к этому выводу. Проявление, а не творение — вот слово науки сегодня, и индус лишь радуется, что то, что он веками лелеял в своей груди, ныне будет преподано более убедительным языком и в свете новейших выводов науки.
Спустимся же теперь от устремлений философии к религии невежд. С самого начала скажу вам, что в Индии нет многобожия. В любом храме, если остановиться и прислушаться, можно обнаружить, что молящиеся приписывают изображениям все атрибуты Бога, включая вездесущность. Это не многобожие, и название «генотеизм» тоже не объясняет положения дел. «Роза, как её ни назови, пахнет так же сладко». Названия не суть объяснения.
Помню, ещё мальчиком, я слышал, как христианский миссионер проповедовал толпе в Индии. Среди прочих сладостных вещей он говорил им, что, если он ударит палкой по их идолу, что тот сможет сделать? Один из слушателей резко ответил: «Если я оскорблю твоего Бога, что Он сможет сделать?» «Ты будешь наказан, — сказал проповедник, — когда умрёшь». «Так и мой идол накажет тебя, когда ты умрёшь», — отпарировал индус.
Дерево узнаётся по плодам. Когда среди тех, кого называют идолопоклонниками, я видел людей, подобных которым по нравственности, духовности и любви я не встречал нигде, я останавливаюсь и спрашиваю себя: «Может ли грех породить святость?»
Суеверие — великий враг человека, но изуверство хуже. Почему христианин идёт в церковь? Почему свят крест? Почему лицо обращают к небу в молитве? Почему так много изображений в католической церкви? Почему так много образов в умах протестантов, когда они молятся? Братья мои, мы способны думать о чём-либо без умственного образа не более, чем жить без дыхания. По закону ассоциации материальный образ вызывает умственное представление, и наоборот. Вот почему индус использует внешний символ, когда поклоняется. Он скажет вам, что это помогает удерживать его ум сосредоточенным на Существе, которому он молится. Он не хуже вас знает, что изображение не есть Бог, не есть вездесущее. В конце концов, много ли значит вездесущность почти для всего мира? Оно стоит лишь как слово, как символ. Имеет ли Бог поверхность? Если нет, то, повторяя слово «вездесущий», мы думаем о раскинувшемся небе или о пространстве — вот и всё.
Подобно тому как мы обнаруживаем, что так или иначе, по законам устройства нашего ума, нам приходится связывать наши представления о бесконечности с образом голубого неба или моря, так же мы естественно соединяем наше представление о святости с образом церкви, мечети или креста. Индусы связали представления о святости, чистоте, истине, вездесущности и тому подобные с различными изображениями и формами. Но с тем различием, что, в то время как иные люди посвящают всю свою жизнь своему идолу — церкви — и никогда не поднимаются выше, ибо для них религия означает умственное согласие с определёнными учениями и совершение добра ближним, вся религия индуса сосредоточена в осуществлении. Человеку должно стать божественным, осуществив божественное. Идолы, храмы, церкви или книги — лишь опоры, лишь подспорья его духовного детства; но он должен идти всё дальше и дальше.
Он не должен останавливаться нигде. «Внешнее поклонение, материальное поклонение, — говорят писания, — есть низшая ступень; стремление подняться выше, мысленная молитва — следующая ступень, но высшая ступень наступает тогда, когда Господь осуществлён». Заметьте, тот же ревностный человек, что преклоняет колени перед идолом, говорит вам: «Его не выразит ни солнце, ни луна, ни звёзды, не выразит Его молния, ни то, что мы зовём огнём; чрез Него они сияют». Но он не поносит ничьего идола и не называет поклонение ему грехом. Он признаёт в нём необходимую ступень жизни. «Дитя — отец человека». Было бы ли правильно, если бы старик сказал, что детство есть грех или юность есть грех?
Если человек способен осуществить свою божественную природу с помощью изображения, было бы ли правильно называть это грехом? И даже когда он минует эту ступень, он не должен называть её ошибкой. Для индуса человек идёт не от заблуждения к истине, а от истины к истине, от низшей истины к высшей. Для него все религии, от низшего фетишизма до высшего абсолютизма, означают столько же попыток человеческой души постичь и осуществить Бесконечное, и каждая из них определена условиями своего рождения и среды, и каждая знаменует собой ступень продвижения; и всякая душа — молодой орёл, что взмывает всё выше и выше, набирая всё больше и больше сил, пока не достигнет Лучезарного Солнца.
Единство в многообразии — таков замысел природы, и индус признал его. Всякая иная религия устанавливает определённые незыблемые догматы и пытается принудить общество принять их. Она предлагает обществу лишь один кафтан, который должен прийтись впору и Джеку, и Джону, и Генри — всем одинаково. Если он не приходится впору Джону или Генри, тот должен остаться без кафтана, чтобы прикрыть тело. Индусы открыли, что абсолютное может быть осуществлено, помыслено или выражено лишь через относительное, и изображения, кресты и полумесяцы — лишь столько же символов, столько же колышков, на которые навешиваются духовные представления. Дело не в том, что это подспорье необходимо каждому, но те, кто в нём не нуждается, не вправе говорить, что оно ошибочно. И в индуизме оно не обязательно.
Об одном я должен вам сказать. Идолопоклонство в Индии не означает ничего ужасного. Оно не мать блудниц. Напротив, оно есть попытка неразвитых умов постичь высокие духовные истины. У индусов есть свои недостатки, бывают у них и свои исключения; но заметьте: они всегда готовы истязать собственные тела и никогда — перерезать горло своим соседям. Если индус-фанатик и сжигает себя на погребальном костре, он никогда не разжигает огонь инквизиции. Да и это нельзя приписать его религии в большей мере, чем сожжение ведьм можно приписать христианству.
Итак, для индуса весь мир религий — это лишь странствие, восхождение различных мужчин и женщин через разнообразные условия и обстоятельства к одной и той же цели. Всякая религия лишь взращивает Бога из материального человека, и один и тот же Бог вдохновляет их все. Отчего же тогда так много противоречий? Они лишь кажущиеся, говорит индус. Противоречия проистекают из того, что одна и та же истина приспосабливается к различным обстоятельствам разных натур.
Это один и тот же свет, проходящий сквозь стёкла разных цветов. И эти малые различия необходимы ради приспособления. Но в сердце всего царит одна и та же истина. Господь возвестил индусу в Своём воплощении как Кришна: «Я во всякой религии, как нить в нити жемчуга. Где бы ты ни увидел необычайную святость и необычайную силу, возвышающую и очищающую человечество, знай, что там Я». И каков же был итог? Я бросаю вызов миру: пусть отыщут во всей системе санскритской философии хоть одно выражение о том, что лишь индус спасётся, а другие — нет. Вьяса говорит: «Совершенных людей мы находим даже за пределами нашей касты и вероучения». И ещё одно. Как же тогда индус, у которого вся ткань мысли сосредоточена в Боге, может верить в буддизм, который агностичен, или в джайнизм, который атеистичен?
Буддисты или джайны не полагаются на Бога; но вся сила их религии направлена на великую центральную истину всякой религии — взрастить Бога из человека. Они не видели Отца, но они видели Сына. А кто видел Сына, тот видел и Отца.
Таков, братья, краткий очерк религиозных представлений индусов. Индус, быть может, и не сумел осуществить все свои замыслы, но если когда-либо суждено быть всемирной религии, то это должна быть такая религия, которая не будет привязана ни к месту, ни ко времени; которая будет бесконечной, подобно Богу, которого она станет проповедовать, и чьё солнце будет сиять последователям Кришны и Христа, святым и грешникам равно; которая не будет ни брахманической, ни буддийской, ни христианской, ни магометанской, но суммой всех их, и при этом будет иметь бесконечный простор для развития; которая в своей всеохватности заключит в свои бесконечные объятия и найдёт место для всякого человеческого существа — от самого низкого пресмыкающегося дикаря, недалеко ушедшего от животного, до высочайшего человека, возвышающегося добродетелями ума и сердца почти над человечеством, так что общество взирает на него с трепетом и сомневается в его человеческой природе. Это будет религия, которой в её устройстве не будет места для гонений или нетерпимости, которая признает божественность в каждом мужчине и каждой женщине и весь размах, вся сила которой будут направлены на то, чтобы помочь человечеству осуществить свою собственную истинную, божественную природу.
Предложите такую религию — и все народы последуют за вами. Собор Ашоки был собором буддийской веры. Собор Акбара, хотя и более отвечавший цели, был лишь салонным собранием. Америке было суждено провозгласить во все концы земного шара, что Господь пребывает во всякой религии.
Да дарует Тот, кто есть Брахман индусов, Ахура-Мазда зороастрийцев, Будда буддистов, Иегова иудеев, Отец Небесный христиан, силу вам, чтобы вы осуществили ваш благородный замысел! Звезда взошла на Востоке; она неуклонно двигалась на Запад, то меркнущая, то блистающая, пока не обошла весь мир; и ныне она вновь восходит на самом горизонте Востока, у берегов Сампо, в тысячу раз более лучезарная, чем была когда-либо прежде.
Слава тебе, Колумбия, родина свободы! Тебе, никогда не обагрявшей руки в крови своего соседа, никогда не находившей, что кратчайший путь к богатству лежит через ограбление ближних, — тебе было дано шествовать в авангарде цивилизации со знаменем гармонии.
Примечания
English
Three religions now stand in the world which have come down to us from time prehistoric — Hinduism, Zoroastrianism and Judaism. They have all received tremendous shocks and all of them prove by their survival their internal strength. But while Judaism failed to absorb Christianity and was driven out of its place of birth by its all-conquering daughter, and a handful of Parsees is all that remains to tell the tale of their grand religion, sect after sect arose in India and seemed to shake the religion of the Vedas to its very foundations, but like the waters of the seashore in a tremendous earthquake it receded only for a while, only to return in an all-absorbing flood, a thousand times more vigorous, and when the tumult of the rush was over, these sects were all sucked in, absorbed, and assimilated into the immense body of the mother faith.
From the high spiritual flights of the Vedanta philosophy, of which the latest discoveries of science seem like echoes, to the low ideas of idolatry with its multifarious mythology, the agnosticism of the Buddhists, and the atheism of the Jains, each and all have a place in the Hindu's religion.
Where then, the question arises, where is the common centre to which all these widely diverging radii converge? Where is the common basis upon which all these seemingly hopeless contradictions rest? And this is the question I shall attempt to answer.
The Hindus have received their religion through revelation, the Vedas. They hold that the Vedas are without beginning and without end. It may sound ludicrous to this audience, how a book can be without beginning or end. But by the Vedas no books are meant. They mean the accumulated treasury of spiritual laws discovered by different persons in different times. Just as the law of gravitation existed before its discovery, and would exist if all humanity forgot it, so is it with the laws that govern the spiritual world. The moral, ethical, and spiritual relations between soul and soul and between individual spirits and the Father of all spirits, were there before their discovery, and would remain even if we forgot them.
The discoverers of these laws are called Rishis, and we honour them as perfected beings. I am glad to tell this audience that some of the very greatest of them were women. Here it may be said that these laws as laws may be without end, but they must have had a beginning. The Vedas teach us that creation is without beginning or end. Science is said to have proved that the sum total of cosmic energy is always the same. Then, if there was a time when nothing existed, where was all this manifested energy? Some say it was in a potential form in God. In that case God is sometimes potential and sometimes kinetic, which would make Him mutable. Everything mutable is a compound, and everything compound must undergo that change which is called destruction. So God would die, which is absurd. Therefore there never was a time when there was no creation.
If I may be allowed to use a simile, creation and creator are two lines, without beginning and without end, running parallel to each other. God is the ever active providence, by whose power systems after systems are being evolved out of chaos, made to run for a time and again destroyed. This is what the Brâhmin boy repeats every day: "The sun and the moon, the Lord created like the suns and moons of previous cycles." And this agrees with modern science.
Here I stand and if I shut my eyes, and try to conceive my existence, "I", "I", "I", what is the idea before me? The idea of a body. Am I, then, nothing but a combination of material substances? The Vedas declare, “No”. I am a spirit living in a body. I am not the body. The body will die, but I shall not die. Here am I in this body; it will fall, but I shall go on living. I had also a past. The soul was not created, for creation means a combination which means a certain future dissolution. If then the soul was created, it must die. Some are born happy, enjoy perfect health, with beautiful body, mental vigour and all wants supplied. Others are born miserable, some are without hands or feet, others again are idiots and only drag on a wretched existence. Why, if they are all created, why does a just and merciful God create one happy and another unhappy, why is He so partial? Nor would it mend matters in the least to hold that those who are miserable in this life will be happy in a future one. Why should a man be miserable even here in the reign of a just and merciful God?
In the second place, the idea of a creator God does not explain the anomaly, but simply expresses the cruel fiat of an all-powerful being. There must have been causes, then, before his birth, to make a man miserable or happy and those were his past actions.
Are not all the tendencies of the mind and the body accounted for by inherited aptitude? Here are two parallel lines of existence — one of the mind, the other of matter. If matter and its transformations answer for all that we have, there is no necessity for supposing the existence of a soul. But it cannot be proved that thought has been evolved out of matter, and if a philosophical monism is inevitable, spiritual monism is certainly logical and no less desirable than a materialistic monism; but neither of these is necessary here.
We cannot deny that bodies acquire certain tendencies from heredity, but those tendencies only mean the physical configuration, through which a peculiar mind alone can act in a peculiar way. There are other tendencies peculiar to a soul caused by its past actions. And a soul with a certain tendency would by the laws of affinity take birth in a body which is the fittest instrument for the display of that tendency. This is in accord with science, for science wants to explain everything by habit, and habit is got through repetitions. So repetitions are necessary to explain the natural habits of a new-born soul. And since they were not obtained in this present life, they must have come down from past lives.
There is another suggestion. Taking all these for granted, how is it that I do not remember anything of my past life ? This can be easily explained. I am now speaking English. It is not my mother tongue, in fact no words of my mother tongue are now present in my consciousness; but let me try to bring them up, and they rush in. That shows that consciousness is only the surface of the mental ocean, and within its depths are stored up all our experiences. Try and struggle, they would come up and you would be conscious even of your past life.
This is direct and demonstrative evidence. Verification is the perfect proof of a theory, and here is the challenge thrown to the world by the Rishis. We have discovered the secret by which the very depths of the ocean of memory can be stirred up — try it and you would get a complete reminiscence of your past life.
So then the Hindu believes that he is a spirit. Him the sword cannot pierce — him the fire cannot burn — him the water cannot melt — him the air cannot dry. The Hindu believes that every soul is a circle whose circumference is nowhere, but whose centre is located in the body, and that death means the change of this centre from body to body. Nor is the soul bound by the conditions of matter. In its very essence it is free, unbounded, holy, pure, and perfect. But somehow or other it finds itself tied down to matter, and thinks of itself as matter.
Why should the free, perfect, and pure being be thus under the thraldom of matter, is the next question. How can the perfect soul be deluded into the belief that it is imperfect? We have been told that the Hindus shirk the question and say that no such question can be there. Some thinkers want to answer it by positing one or more quasi-perfect beings, and use big scientific names to fill up the gap. But naming is not explaining. The question remains the same. How can the perfect become the quasi-perfect; how can the pure, the absolute, change even a microscopic particle of its nature? But the Hindu is sincere. He does not want to take shelter under sophistry. He is brave enough to face the question in a manly fashion; and his answer is: “I do not know. I do not know how the perfect being, the soul, came to think of itself as imperfect, as joined to and conditioned by matter." But the fact is a fact for all that. It is a fact in everybody's consciousness that one thinks of oneself as the body. The Hindu does not attempt to explain why one thinks one is the body. The answer that it is the will of God is no explanation. This is nothing more than what the Hindu says, "I do not know."
Well, then, the human soul is eternal and immortal, perfect and infinite, and death means only a change of centre from one body to another. The present is determined by our past actions, and the future by the present. The soul will go on evolving up or reverting back from birth to birth and death to death. But here is another question: Is man a tiny boat in a tempest, raised one moment on the foamy crest of a billow and dashed down into a yawning chasm the next, rolling to and fro at the mercy of good and bad actions — a powerless, helpless wreck in an ever-raging, ever-rushing, uncompromising current of cause and effect; a little moth placed under the wheel of causation which rolls on crushing everything in its way and waits not for the widow's tears or the orphan's cry? The heart sinks at the idea, yet this is the law of Nature. Is there no hope? Is there no escape? — was the cry that went up from the bottom of the heart of despair. It reached the throne of mercy, and words of hope and consolation came down and inspired a Vedic sage, and he stood up before the world and in trumpet voice proclaimed the glad tidings: "Hear, ye children of immortal bliss! even ye that reside in higher spheres! I have found the Ancient One who is beyond all darkness, all delusion: knowing Him alone you shall be saved from death over again." "Children of immortal bliss" — what a sweet, what a hopeful name! Allow me to call you, brethren, by that sweet name — heirs of immortal bliss — yea, the Hindu refuses to call you sinners. Ye are the Children of God, the sharers of immortal bliss, holy and perfect beings. Ye divinities on earth — sinners! It is a sin to call a man so; it is a standing libel on human nature. Come up, O lions, and shake off the delusion that you are sheep; you are souls immortal, spirits free, blest and eternal; ye are not matter, ye are not bodies; matter is your servant, not you the servant of matter.
Thus it is that the Vedas proclaim not a dreadful combination of unforgiving laws, not an endless prison of cause and effect, but that at the head of all these laws, in and through every particle of matter and force, stands One "by whose command the wind blows, the fire burns, the clouds rain, and death stalks upon the earth."
And what is His nature?
He is everywhere, the pure and formless One, the Almighty and the All-merciful. "Thou art our father, Thou art our mother, Thou art our beloved friend, Thou art the source of all strength; give us strength. Thou art He that beareth the burdens of the universe; help me bear the little burden of this life." Thus sang the Rishis of the Vedas. And how to worship Him? Through love. "He is to be worshipped as the one beloved, dearer than everything in this and the next life."
This is the doctrine of love declared in the Vedas, and let us see how it is fully developed and taught by Krishna, whom the Hindus believe to have been God incarnate on earth.
He taught that a man ought to live in this world like a lotus leaf, which grows in water but is never moistened by water; so a man ought to live in the world — his heart to God and his hands to work.
It is good to love God for hope of reward in this or the next world, but it is better to love God for love's sake, and the prayer goes: "Lord, I do not want wealth, nor children, nor learning. If it be Thy will, I shall go from birth to birth, but grant me this, that I may love Thee without the hope of reward — love unselfishly for love's sake." One of the disciples of Krishna, the then Emperor of India, was driven from his kingdom by his enemies and had to take shelter with his queen in a forest in the Himalayas, and there one day the queen asked him how it was that he, the most virtuous of men, should suffer so much misery. Yudhishthira answered, "Behold, my queen, the Himalayas, how grand and beautiful they are; I love them. They do not give me anything, but my nature is to love the grand, the beautiful, therefore I love them. Similarly, I love the Lord. He is the source of all beauty, of all sublimity. He is the only object to be loved; my nature is to love Him, and therefore I love. I do not pray for anything; I do not ask for anything. Let Him place me wherever He likes. I must love Him for love's sake. I cannot trade in love."
The Vedas teach that the soul is divine, only held in the bondage of matter; perfection will be reached when this bond will burst, and the word they use for it is therefore, Mukti — freedom, freedom from the bonds of imperfection, freedom from death and misery.
And this bondage can only fall off through the mercy of God, and this mercy comes on the pure. So purity is the condition of His mercy. How does that mercy act? He reveals Himself to the pure heart; the pure and the stainless see God, yea, even in this life; then and then only all the crookedness of the heart is made straight. Then all doubt ceases. He is no more the freak of a terrible law of causation. This is the very centre, the very vital conception of Hinduism. The Hindu does not want to live upon words and theories. If there are existences beyond the ordinary sensuous existence, he wants to come face to face with them. If there is a soul in him which is not matter, if there is an all-merciful universal Soul, he will go to Him direct. He must see Him, and that alone can destroy all doubts. So the best proof a Hindu sage gives about the soul, about God, is: "I have seen the soul; I have seen God." And that is the only condition of perfection. The Hindu religion does not consist in struggles and attempts to believe a certain doctrine or dogma, but in realising — not in believing, but in being and becoming.
Thus the whole object of their system is by constant struggle to become perfect, to become divine, to reach God and see God, and this reaching God, seeing God, becoming perfect even as the Father in Heaven is perfect, constitutes the religion of the Hindus.
And what becomes of a man when he attains perfection? He lives a life of bliss infinite. He enjoys infinite and perfect bliss, having obtained the only thing in which man ought to have pleasure, namely God, and enjoys the bliss with God.
So far all the Hindus are agreed. This is the common religion of all the sects of India; but, then, perfection is absolute, and the absolute cannot be two or three. It cannot have any qualities. It cannot be an individual. And so when a soul becomes perfect and absolute, it must become one with Brahman, and it would only realise the Lord as the perfection, the reality, of its own nature and existence, the existence absolute, knowledge absolute, and bliss absolute. We have often and often read this called the losing of individuality and becoming a stock or a stone.
“He jests at scars that never felt a wound.”
I tell you it is nothing of the kind. If it is happiness to enjoy the consciousness of this small body, it must be greater happiness to enjoy the consciousness of two bodies, the measure of happiness increasing with the consciousness of an increasing number of bodies, the aim, the ultimate of happiness being reached when it would become a universal consciousness.
Therefore, to gain this infinite universal individuality, this miserable little prison-individuality must go. Then alone can death cease when I am alone with life, then alone can misery cease when I am one with happiness itself, then alone can all errors cease when I am one with knowledge itself; and this is the necessary scientific conclusion. Science has proved to me that physical individuality is a delusion, that really my body is one little continuously changing body in an unbroken ocean of matter; and Advaita (unity) is the necessary conclusion with my other counterpart, soul.
Science is nothing but the finding of unity. As soon as science would reach perfect unity, it would stop from further progress, because it would reach the goal. Thus Chemistry could not progress farther when it would discover one element out of which all other could be made. Physics would stop when it would be able to fulfill its services in discovering one energy of which all others are but manifestations, and the science of religion become perfect when it would discover Him who is the one life in a universe of death, Him who is the constant basis of an ever-changing world. One who is the only Soul of which all souls are but delusive manifestations. Thus is it, through multiplicity and duality, that the ultimate unity is reached. Religion can go no farther. This is the goal of all science.
All science is bound to come to this conclusion in the long run. Manifestation, and not creation, is the word of science today, and the Hindu is only glad that what he has been cherishing in his bosom for ages is going to be taught in more forcible language, and with further light from the latest conclusions of science.
Descend we now from the aspirations of philosophy to the religion of the ignorant. At the very outset, I may tell you that there is no polytheism in India. In every temple, if one stands by and listens, one will find the worshippers applying all the attributes of God, including omnipresence, to the images. It is not polytheism, nor would the name henotheism explain the situation. "The rose called by any other name would smell as sweet." Names are not explanations.
I remember, as a boy, hearing a Christian missionary preach to a crowd in India. Among other sweet things he was telling them was that if he gave a blow to their idol with his stick, what could it do? One of his hearers sharply answered, "If I abuse your God, what can He do?" “You would be punished,” said the preacher, "when you die." "So my idol will punish you when you die," retorted the Hindu.
The tree is known by its fruits. When I have seen amongst them that are called idolaters, men, the like of whom in morality and spirituality and love I have never seen anywhere, I stop and ask myself, "Can sin beget holiness?"
Superstition is a great enemy of man, but bigotry is worse. Why does a Christian go to church? Why is the cross holy? Why is the face turned toward the sky in prayer? Why are there so many images in the Catholic Church? Why are there so many images in the minds of Protestants when they pray? My brethren, we can no more think about anything without a mental image than we can live without breathing. By the law of association, the material image calls up the mental idea and vice versa. This is why the Hindu uses an external symbol when he worships. He will tell you, it helps to keep his mind fixed on the Being to whom he prays. He knows as well as you do that the image is not God, is not omnipresent. After all, how much does omnipresence mean to almost the whole world? It stands merely as a word, a symbol. Has God superficial area? If not, when we repeat that word "omnipresent", we think of the extended sky or of space, that is all.
As we find that somehow or other, by the laws of our mental constitution, we have to associate our ideas of infinity with the image of the blue sky, or of the sea, so we naturally connect our idea of holiness with the image of a church, a mosque, or a cross. The Hindus have associated the idea of holiness, purity, truth, omnipresence, and such other ideas with different images and forms. But with this difference that while some people devote their whole lives to their idol of a church and never rise higher, because with them religion means an intellectual assent to certain doctrines and doing good to their fellows, the whole religion of the Hindu is centred in realisation. Man is to become divine by realising the divine. Idols or temples or churches or books are only the supports, the helps, of his spiritual childhood: but on and on he must progress.
He must not stop anywhere. "External worship, material worship," say the scriptures, "is the lowest stage; struggling to rise high, mental prayer is the next stage, but the highest stage is when the Lord has been realised." Mark, the same earnest man who is kneeling before the idol tells you, "Him the Sun cannot express, nor the moon, nor the stars, the lightning cannot express Him, nor what we speak of as fire; through Him they shine." But he does not abuse any one's idol or call its worship sin. He recognises in it a necessary stage of life. "The child is father of the man." Would it be right for an old man to say that childhood is a sin or youth a sin?
If a man can realise his divine nature with the help of an image, would it be right to call that a sin? Nor even when he has passed that stage, should he call it an error. To the Hindu, man is not travelling from error to truth, but from truth to truth, from lower to higher truth. To him all the religions, from the lowest fetishism to the highest absolutism, mean so many attempts of the human soul to grasp and realise the Infinite, each determined by the conditions of its birth and association, and each of these marks a stage of progress; and every soul is a young eagle soaring higher and higher, gathering more and more strength, till it reaches the Glorious Sun.
Unity in variety is the plan of nature, and the Hindu has recognised it. Every other religion lays down certain fixed dogmas, and tries to force society to adopt them. It places before society only one coat which must fit Jack and John and Henry, all alike. If it does not fit John or Henry, he must go without a coat to cover his body. The Hindus have discovered that the absolute can only be realised, or thought of, or stated, through the relative, and the images, crosses, and crescents are simply so many symbols — so many pegs to hang the spiritual ideas on. It is not that this help is necessary for every one, but those that do not need it have no right to say that it is wrong. Nor is it compulsory in Hinduism.
One thing I must tell you. Idolatry in India does not mean anything horrible. It is not the mother of harlots. On the other hand, it is the attempt of undeveloped minds to grasp high spiritual truths. The Hindus have their faults, they sometimes have their exceptions; but mark this, they are always for punishing their own bodies, and never for cutting the throats of their neighbours. If the Hindu fanatic burns himself on the pyre, he never lights the fire of Inquisition. And even this cannot be laid at the door of his religion any more than the burning of witches can be laid at the door of Christianity.
To the Hindu, then, the whole world of religions is only a travelling, a coming up, of different men and women, through various conditions and circumstances, to the same goal. Every religion is only evolving a God out of the material man, and the same God is the inspirer of all of them. Why, then, are there so many contradictions? They are only apparent, says the Hindu. The contradictions come from the same truth adapting itself to the varying circumstances of different natures.
It is the same light coming through glasses of different colours. And these little variations are necessary for purposes of adaptation. But in the heart of everything the same truth reigns. The Lord has declared to the Hindu in His incarnation as Krishna, "I am in every religion as the thread through a string of pearls. Wherever thou seest extraordinary holiness and extraordinary power raising and purifying humanity, know thou that I am there." And what has been the result? I challenge the world to find, throughout the whole system of Sanskrit philosophy, any such expression as that the Hindu alone will be saved and not others. Says Vyasa, "We find perfect men even beyond the pale of our caste and creed." One thing more. How, then, can the Hindu, whose whole fabric of thought centres in God, believe in Buddhism which is agnostic, or in Jainism which is atheistic?
The Buddhists or the Jains do not depend upon God; but the whole force of their religion is directed to the great central truth in every religion, to evolve a God out of man. They have not seen the Father, but they have seen the Son. And he that hath seen the Son hath seen the Father also.
This, brethren, is a short sketch of the religious ideas of the Hindus. The Hindu may have failed to carry out all his plans, but if there is ever to be a universal religion, it must be one which will have no location in place or time; which will be infinite like the God it will preach, and whose sun will shine upon the followers of Krishna and of Christ, on saints and sinners alike; which will not be Brahminic or Buddhistic, Christian or Mohammedan, but the sum total of all these, and still have infinite space for development; which in its catholicity will embrace in its infinite arms, and find a place for, every human being, from the lowest grovelling savage not far removed from the brute, to the highest man towering by the virtues of his head and heart almost above humanity, making society stand in awe of him and doubt his human nature. It will be a religion which will have no place for persecution or intolerance in its polity, which will recognise divinity in every man and woman, and whose whole scope, whose whole force, will be created in aiding humanity to realise its own true, divine nature.
Offer such a religion, and all the nations will follow you. Asoka's council was a council of the Buddhist faith. Akbar's, though more to the purpose, was only a parlour-meeting. It was reserved for America to proclaim to all quarters of the globe that the Lord is in every religion.
May He who is the Brahman of the Hindus, the Ahura-Mazda of the Zoroastrians, the Buddha of the Buddhists, the Jehovah of the Jews, the Father in Heaven of the Christians, give strength to you to carry out your noble idea! The star arose in the East; it travelled steadily towards the West, sometimes dimmed and sometimes effulgent, till it made a circuit of the world; and now it is again rising on the very horizon of the East, the borders of the Sanpo, a thousandfold more effulgent than it ever was before.
Hail, Columbia, motherland of liberty! It has been given to thee, who never dipped her hand in her neighbour’s blood, who never found out that the shortest way of becoming rich was by robbing one’s neighbours, it has been given to thee to march at the vanguard of civilisation with the flag of harmony.
Notes
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».