Рождение религии
Этот перевод выполнен с помощью инструментов искусственного интеллекта и может быть не вполне точным. За достоверным текстом обращайтесь к оригиналу на английском языке.
AI-translated. May contain errors. For accurate text, refer to the original English.
Русский
Прекрасные лесные цветы со своими многоцветными лепестками, кивающие головками, прыгающие, скачущие, играющие с каждым дуновением ветра; прекрасные птицы в роскошном оперении, чьи сладостные песни звенели по всем лесным прогалинам, — они были здесь вчера, моя отрада, мои спутники, а сегодня их нет — где они? Товарищи моих игр, спутники моих радостей и печалей, моих удовольствий и забав — их тоже нет — где они? Те, что нянчили меня, когда я был ребёнком, у кого всю их жизнь была лишь одна мысль обо мне — сделать для меня всё, — их тоже нет. Все, всё ушло, уходит и уйдёт. Куда они уходят? Вот вопрос, который настойчиво требовал ответа в уме первобытного человека. «Почему же так? — можете спросить вы. — Разве не видел он, как всё разлагается, обращается в прах у него на глазах? К чему было ему вообще ломать голову над тем, куда они уходят?»
Для первобытного человека всё прежде всего живо, и смерть в смысле уничтожения не имеет для него вовсе никакого значения. Люди приходят к нему, уходят и приходят снова. Иногда они уходят и не приходят. Поэтому в древнейшем языке мира смерть всегда выражается через некий уход. Это и есть начало религии. Так первобытный человек повсюду искал разрешения своего затруднения — куда они все уходят?
Вот утреннее солнце, лучезарное в своей славе, несущее свет, тепло и радость спящему миру. Медленно совершает оно свой путь и — увы! — тоже исчезает, вниз, вниз, под землю!
Но на следующий день оно появляется вновь — славное, прекрасное! И вот лотос — тот дивный цветок Нила, Инда и Тигра, колыбелей цивилизации, — раскрывающийся поутру, когда солнечные лучи касаются его сомкнутых лепестков, и вновь закрывающийся с угасанием солнца. Были тогда и те, кто приходил и уходил и восставал из своих могил, возрождённым к жизни. Таково было первое разрешение. Поэтому солнце и лотос суть главные символы в древнейших религиях. Почему эти символы? Потому что отвлечённая мысль, какова бы она ни была, будучи выражена, неизбежно облекается в зримые, осязаемые, грубые одеяния. Таков закон. Идея ухода не из бытия, а в бытие могла быть выражена лишь как изменение, мгновенное преображение; и, в свою очередь, тот предмет, который поражает чувства и, отзываясь в уме, вызывает новую идею, неизбежно берётся как опора, как ядро, вокруг которого новая идея простирает себя для выражения. И потому солнце и лотос были первыми символами.
Повсюду глубокие ямы — столь тёмные и столь мрачные; внизу всё темно и страшно; под водой мы ничего не видим, как бы ни открывали глаза; вверху свет, всюду свет, даже ночью прекрасные сонмы звёзд проливают своё сияние. Куда же уходят тогда те, кого я люблю? Уж конечно, не вниз, в тёмное, тёмное место, а вверх, ввысь, в царство Вечного Света. Это потребовало нового символа. Вот огонь со своими пылающими дивными языками пламени — пожирающий лес в короткое время, готовящий пищу, дающий тепло и отгоняющий диких зверей, — этот дарующий и хранящий жизнь огонь; а затем пламя — оно всё устремляется вверх, никогда вниз. Вот, стало быть, и другой символ — этот огонь, что несёт их вверх, к местам света, — связующее звено между нами и теми, кто перешёл в области света. «Ты, Ignis, — начинается древнейшая человеческая летопись, — наш вестник к светлым». И потому они клали пищу, питьё и всё, что, по их мнению, было бы приятно этим «светлым», в огонь. Это было началом жертвоприношения.
До сих пор первый вопрос был разрешён, по крайней мере настолько, чтобы удовлетворить нужды этих первобытных людей. Затем пришёл другой вопрос: откуда всё это явилось? Почему он не возник первым? Потому что внезапную перемену мы помним сильнее. Счастье, радость, прибавление, наслаждение производят на наш ум не столь глубокое впечатление, как несчастье, скорбь и убавление. Наша природа есть радость, наслаждение, удовольствие и счастье. Всё, что насильственно нарушает её, производит более глубокое впечатление, чем естественный ход вещей. Поэтому проблема смерти была разрешена первой как великая нарушительница покоя. Затем, с дальнейшим продвижением, пришёл другой вопрос: откуда они явились? Всё живое движется: мы движемся; наша воля движет нашими членами; наши члены создают формы под управлением нашей воли. Стало быть, во всём, что движется, есть воля как движитель — как для человека-дитяти древних времён, так и для дитяти-человека наших дней. У ветра есть воля; облако, вся природа полна отдельных воль, умов и душ. Они создают всё это так же, как мы создаём множество вещей; они — «дэвы», «элохимы» — суть творцы всего этого.
Между тем общество тем временем росло. В обществе был царь — почему бы не быть ему и среди светлых, элохимов? А потому был верховный «дэва», элохим-Яхве, Бог богов — единый Бог, который Своей единой волей сотворил всё это — даже «светлых». Но как Он назначил различные звёзды и планеты, так Он назначил различных «дэвов», или ангелов, ведать различными отправлениями природы — иных над смертью, иных над рождением и так далее. Одно верховное существо, верховное в силу того, что оно бесконечно могущественнее остальных, — таково общее представление в двух великих истоках всех религий, арийской и семитской расах. Но здесь арийцы берут новый исток, величественное отклонение.
Их Бог был не только верховным существом, но Он был Дьяус Питар, Отец на небесах. Это начало Любви. Семитский Бог — лишь громовержец, лишь грозный, могучий Господь воинств. Ко всему этому ариец прибавил новую идею — идею Отца. И расхождение становится всё более и более очевидным на всём дальнейшем пути, который у семитской ветви рода человеческого, по сути, остановился на этом месте. Бога семита нельзя видеть — нет, видеть Его есть смерть; Бога арийца не только можно видеть, но Он есть цель бытия; единственная цель жизни — узреть Его. Семит повинуется своему Царю царей из страха наказания и соблюдает Его заповеди. Ариец любит своего отца; и далее он прибавляет мать, своего друга. И они говорят: «Любишь меня — люби и собаку мою». Так и всякое из Его созданий должно быть любимо, ибо они — Его. Для семита эта жизнь — застава, на которую мы поставлены, чтобы испытать нашу верность; для арийца эта жизнь — путь к нашей цели. Для семита, если мы хорошо исполняем свой долг, нас ждёт вечно-радостный дом на небесах. Для арийца этот дом есть Сам Бог. Для семита служение Богу — средство к цели, а именно к награде, которая есть радость и наслаждение. Для арийца наслаждение, страдание — всё — есть средство, а цель есть Бог. Семит поклоняется Богу, чтобы попасть на небеса. Ариец отвергает небеса, чтобы прийти к Богу. Короче говоря, в этом главное различие. Цель и предел арийской жизни — узреть Бога, узреть лик Возлюбленного, ибо без Него он не может жить. «Без Твоего присутствия солнце, луна и звёзды утрачивают свой свет».
## Примечания
English
The beautiful flowers of the forest with their many - coloured petals, nodding their heads, jumping, leaping, playing with every breeze; the beautiful birds with their gorgeous plumage, their sweet songs echoing through every forest glade -- they were there yesterday, my solace, my companions, and today they are gone -- where? My playmates, the companions of my joys and sorrows, my pleasures and pastime -- they also are gone -- where? Those that nursed me when I was a child, who all through their lives had but one thought for me -- that of doing everything for me -- they also are gone. Everyone, everything is gone, is going, and will go. Where do they go? This was the question that pressed for an answer in the mind of the primitive man. "Why so?" you may ask, "Did he not see everything decomposed, reduced to dust before him? Why should he have troubled his head at all about where they went?"
To the primitive man everything is living in the first place, and to him death in the sense of annihilation has no meaning at all. People come to him, go away, and come again. Sometimes they go away and do not come. Therefore in the most ancient language of the world death is always expressed by some sort of going. This is the beginning of religion. Thus the primitive man was searching everywhere for a solution of his difficulty -- where do they all go?
There is the morning sun radiant in his glory, bringing light and warmth and joy to a sleeping world. Slowly he travels and, alas, he also disappears, down, down below!
But the next day he appears again -- glorious, beautiful! And there is the lotus -- that wonderful flower in the Nile, the Indus, and the Tigris, the birth - places of civilisation -- opening in the morning as the solar rays strike its closed petals and with the waning sun shutting up again. Some were there then who came and went and got up from their graves revivified. This was the first solution. The sun and the lotus are, therefore, the chief symbols in the most ancient religions. Why these symbols? because abstract thought, whatever that be, when expressed, is bound to come clad in visible, tangible, gross garments. This is the law. The idea of the passing out as not out of existence but in it, had to be expressed only as a change, a momentary transformation; and reflexively, that object which strikes the senses and goes vibrating to the mind and calls up a new idea is bound to be taken up as the support, the nucleus round which the new idea spreads itself for an expression. And so the sun and the lotus were the first symbols.
There are deep holes everywhere -- so dark and so dismal; down is all dark and frightful; under water we cannot see, open our eyes though we may; up is light, all light, even at night the beautiful starry hosts shedding their light. Where do they go then, those I love? Not certainly down in the dark, dark place, but up, above in the realm of Everlasting Light. That required a new symbol. Here is fire with its glowing wonderful tongues of flame -- eating up a forest in a short time, cooking the food, giving warmth, and driving wild animals away -- this life - giving, life - saving fire; and then the flames -- they all go upwards, never downwards. Here then was another -- this fire that carries them upwards to the places of light -- the connecting link between us and those that have passed over to the regions of light. "Thou Ignis", begins the oldest human record, "our messenger to the bright ones." So they put food and drink and whatever they thought would be pleasing to these "bright ones" into the fire. This was the beginning of sacrifice.
So far the first question was solved, at least as far as to satisfy the needs of these primitive men. Then came the other question: Whence has all this come? Why did it not come first? Because we remember a sudden change more. Happiness, joy, addition, enjoyment make not such a deep impression on our mind as unhappiness, sorrow, and subtraction. Our nature is joy, enjoyment, pleasure, and happiness. Anything that violently breaks it makes a deeper impression than the natural course. So the problem of death was the first to be solved as the great disturber. Then with more advancement came the other question: Whence they came? Everything that lives moves: we move; our will moves our limbs; our limbs manufacture forms under the control of our will. Everything then that moved had a will in it as the motor, to the man - child of ancient times as it is to the child - man of the present day. The wind has a will; the cloud, the whole of nature, is full of separate wills, minds, and souls. They are creating all this just as we manufacture many things; they -- the "Devas", the "Elohims" are the creators of all this.
Now in the meanwhile society was growing up. In society there was the king -- why not among the bright ones, the Elohims? Therefore there was a supreme "Deva", an Elohim - jahveh, God of gods -- the one God who by His single will has created all this -- even the "bright ones". But as He has appointed different stars and planets, so He has appointed different "Devas" or angels to preside over different functions of nature -- some over death, some over birth, etc. One supreme being, supreme by being infinitely more powerful than the rest, is the common conception in the two great sources of all religions, the Aryan and Semitic races. But here the Aryans take a new start, a grand deviation.
Their God was not only a supreme being, but He was the Dyaus Pitar, the Father in heaven. This is the beginning of Love. The Semitic God is only a thunderer, only the terrible one, the mighty Lord of hosts. To all these the Aryan added a new idea, that of a Father . And the divergence becomes more and more obvious all through further progress, which in fact stopped at this place in the Semitic branch of the human race. The God of the Semitic is not to be seen -- nay, it is death to see Him; the God of the Aryan cannot only be seen, but He is the goal of being; the one aim of life is to see Him. The Semitic obeys his King of kings for fear of punishment and keeps His commandments. The Aryan loves his father; and further on he adds mother, his friend. And "Love me, love my dog", they say. So each one of His creatures should be loved, because they are His. To the Semitic, this life is an outpost where we are posted to test our fidelity; to the Aryan this life is on the way to our goal. To the Semitic, if we do our duty well, we shall have an ever - joyful home in heaven. To the Aryan, that home is God Himself. To the Semitic, serving God is a means to an end, namely, the pay, which is joy and enjoyment. To the Aryan, enjoyment, misery -- everything -- is a means, and the end is God. The Semitic worships God to go to heaven. The Aryan rejects heaven to go to God. In short, this is the main difference. The aim and end of the Aryan life is to see God, to see the face of the Beloved, because without Him he cannot live. "Without Thy presence, the sun, the moon, and the stars lose their light."
## References
Текст из Wikisource (общественное достояние). Оригинал издан издательством «Адвайта Ашрама».